November Rain

      Экран вспыхнул в руке:       «Всё так плохо?»       Я уставилась на сообщение, сердце в груди будто дернулось. Пальцы сами набрали:       «Даже слишком».       Минуту он молчал. И она тянулась бесконечно, как будто кто-то нарочно замораживал время, и только когда я уже почти решила, что он проигнорирует, телефон дрогнул снова:       «Жди дома. Вечером заеду».       Я сжала его так, что побелели пальцы, и не смогла придумать, что ответить. Роуз всё решил сам, а я только сидела и чувствовала, как внутри клокочет одновременно и облегчение, и злость.       Хотелось возмутиться: «А если я не хочу?», но ведь хотела.       Такси везло меня по дороге из аэропорта, и город за окном казался серым, расплывшимся в вечернем свете. Мимо проносились вывески, трещины асфальта, лица прохожих, и никто из них не подозревал, что у меня внутри всё дрожит и ломается. Я уткнулась лбом в холодное стекло, смотрела в размытые фонари и думала только об одном: как я переживу этот разговор.       С Роузом невозможно сохранять спокойствие, он либо молчит каменной стеной, либо бросает фразы, от которых трясёт ещё несколько дней. Надеюсь, он сможет нормально рассказать их историю с Блэйком. Мне действительно надо это знать.       Квартира встретила пустотой. Я бросила сумку у двери, швырнула куртку на стул и пошла кругами, не находя себе места, как зверь в клетке. Казалось, можно просто убраться, занять руки, но всё сыпалось: тряпка падала, кружка переворачивалась, телефон то исчезал, то оказывался в другом углу. Я поймала своё отражение в зеркале и едва не скривилась: глаза красные, кожа серая, волосы липнут к щекам.       Так я встречу его? Серьёзно?       Я пошла в душ, надеясь смыть с себя тревогу. Горячая вода стекала по плечам, но не отпускала, только обжигала кожу, и я стояла, уперевшись ладонями в кафель, чувствуя, что напряжение не уходит. Вышла наспех, накинула футболку и босиком прошла на кухню. Достала из холодильника белое сухое, наливала его почти машинально.       Первый глоток ударил горечью, но грудь будто расправилась. Второй бокал сделал воздух чуть мягче, и я позволила себе выдохнуть. Сегодня можно, пусть.       Дом ожил вместе со мной. Я собрала посуду в раковину, подняла с пола рубашку, прошлась тряпкой по полкам, пытаясь отвлечься. Но мысли всё равно лезли: как он войдёт, как посмотрит, что скажет первым. Сердце от этого колотилось ещё сильнее.       Я взяла лейку, чтобы полить цветы, и вдруг застыла на полудвижении. В голове вспыхнуло слово, будто кто-то его шепнул: «защита». Простое, тяжёлое, с привкусом металла. Щит, громкость, тишина… обрывки крутились в голове, складывались в рваный ритм дыхания. Я поставила лейку на стол, пошла за блокнотом, села прямо на пол и начала писать.       Слова выходили неровно, я то зачеркивала, то вписывала снова, шептала их вслух, боясь упустить мысли. В голове уже звучала музыка, обрывками и рваным пульсом. Злость и боль, которые не укладывались ни в одну студийную схему, стремились наружу. Я писала, согнувшись, чувствуя, как карандаш царапает бумагу, и с каждой строкой внутри становилось будто легче и тяжелее одновременно.       Квартира пахла вином и паром после душа, на полу блестели капли от лейки, но я не двигалась. Блокнот лежал на коленях, а слова текли дальше, как если бы именно они могли защитить меня лучше любого плана, который принесёт с собой Роуз. Я так увлеклась, что не заметила как стемнело. Слова уже лезли друг на друга, буквы путались, фразы вычёркивались и всё равно я писала, будто боялась, что если остановлюсь, то тресну изнутри. Вино слегка кружило голову, но не мешало, наоборот, давало какой-то странный ритм.       И вдруг в тишине раздался резкий звонок в дверь. Я вздрогнула так, что карандаш оставил чёрную царапину поперёк страницы. Сердце ухнуло вниз, ладони стали влажными. Я медленно подняла голову, и в первые секунды в голове было только одно: он здесь. Положив блокнот, поднялась, будто тело стало в два раза тяжелее. По пути поймала своё отражение в зеркале прихожей: футболка скомкана, волосы ещё влажные после душа, глаза блестят от вина и тревоги. Хотелось убежать в спальню, накрыться одеялом и не открывать.       Звонок повторился. Уже тише, но от этого ещё настойчивее.       Я сделала вдох, потом ещё один, ладонью пригладила волосы и, наконец, повернула замок. Дверь открылась, и в проёме стоял он.       Никаких слов приветствия, никаких улыбок. Просто его взгляд. Прямой, тяжёлый, как груз, который невозможно сбросить. И от одного этого взгляда я поняла: всё, что я пыталась придумать, чтобы подготовиться, было пустым.       Он скользнул по мне глазами. Быстро, но ощутимо, словно проверял, в каком я состоянии, успела ли собраться. Потом перевёл внимание на коридор, на комнату за моей спиной, и на секунду уголок его губ дёрнулся, будто он всё понял без слов.       — Проходи, — сказала я и отошла в сторону.       Он шагнул внутрь, тяжёлые ботинки глухо стукнули по полу. Я закрыла дверь и обернулась, его взгляд уже зацепился за блокнот, брошенный на ковёр. Лист раскрыт, карандаш валяется рядом, строчка перечёркнута криво, как шрам.       — Внезапное вдохновение? — спросил он так, будто это было одновременно любопытство и подколка.       — Так, наброски, — отмахнулась я, поднимая блокнот и кидая его на стол. — Не твоё дело.       — Смешно, — он криво ухмыльнулся. — Я уже понял: если ты говоришь, что это меня не касается, значит скоро я буду разгребать последствия.       Закатив глаза, я почувствовала неприятный укол, слишком уж точно попал. Я пошла на кухню, на ходу выдавливая из себя что-то похожее на заботу:       — Будешь чай? Кофе? Вино?       — Похоже, вино ты и без меня открыла, — ухмыльнулся он.       — Роуз, меня и так колошматит, — сказала я устало. — Не дави ещё сильнее.       Его шутки сейчас пролетали мимо. Я даже не ждала ответа. Он всё равно от всего отказался, прошёл в комнату и опустился на диван. Сел так, будто занял территорию, но сам пока ничего не делал, просто смотрел. Выжидающе, прямо, будто знал, что мне придётся первой сломать тишину.       Я стояла посреди комнаты, уцепившись пальцами за край стола. В голове крутились десятки вариантов: начать с вопросов, с упрёков, с крика, с шутки? Ничего не подходило. Он ждал, и от этого воздух становился плотнее.       В конце концов я подняла глаза и выдавила коротко, без обходных:       — Рассказывай.       Роуз нахмурился, словно проверял, не сдамся ли я сама под этим давлением. Но я не отвела взгляда. Он выдохнул сквозь зубы, уперев локти в колени. Сначала сцепил пальцы, потом резко разжал, будто эти руки мешали ему сидеть спокойно.       — Ладно, слушай. Хотела правды — получай.       Я почувствовала, как спина напряглась, будто я вцепилась в невидимый канат.       — Блэйк тогда только поднимался, — начал он. Голос сухой, но низкие ноты дрожали, как струны. — Ходил в костюмах, говорил уверенно, строил из себя хозяина мира, но всё это было слишком хрупким. И вот он зовёт нас на закрытое шоу. Говорит: «Всё для важных людей, сделка века». Мы соглашаемся. Работа есть работа.       Он поднял голову, посмотрел на меня так, будто хотел убедиться, что я слышу каждое слово. Я кивнула. Он сжал кулак и пару раз легко ударил им по колену, ритмично, будто задавал себе такт.       — А в день концерта выясняется, что играть надо под фанеру. Под ебучую запись, — он усмехнулся, но усмешка была горькой. В этот момент он откинулся назад, диван жалобно скрипнул. — Чтобы всё выглядело идеально, гладко. Старые козлы в зале должны были хлопать под безупречный звук. И Блэйк — король бала.       Я почувствовала, как у меня по спине прошёл холодок.       — И вы… отказались?       — Конечно. Мы сказали «нет». А он начал угрожать. И тогда меня сорвало. Я наорал на него прямо при этих важных рожах. Выставил идиотом там, где он хотел выглядеть богом. Мы уехали, концерт накрылся.       Он резко поднялся с дивана и прошёлся по комнате. На пути оказался стул — он задел его бедром, и тот с грохотом завалился набок. Я дёрнулась, а он даже не оглянулся. Обычно я срываюсь на предметы, когда злость доходит до предела. Но у него это выглядело опаснее: будто случайность, но слишком точная, чтобы не заметить.       — После этого началось веселье, — бросил он через плечо, снова разворачиваясь ко мне. — Концерты отменяются «по техническим причинам», студии вдруг закрыты, пресса льёт тонны дерьма. Фейки, подставы. Всё, что он мог, он использовал.       Он остановился, провёл ладонью по лицу, словно стирал с кожи то время.       — И да, мы тогда были сверхпопулярны. Казалось бы, нас невозможно утопить. Но, чёрт, кризис всё равно случился. Когда каждый день в спину летит очередная подлянка, даже самые громкие крики фанатов не спасают. Алкоголь, наркотики, апатия — всё это вышло на новый уровень. Мы не хотели бороться, мы хотели просто забить. Забить на музыку, на сцену, на самих себя. Было время, когда мы стояли на грани и уже сами себя топили, потому что так проще, чем снова лезть в драку.       Я видела, как он напряг шею, жилка на виске проступила слишком резко.       — Я решил поговорить спокойно, — продолжил он, снова садясь, но руки не нашли себе места: то тёр ладонь о ладонь, то щёлкал пальцами. — Пришёл к нему один. Сказал: «Хватит. Давай решим». А он посмотрел мне прямо в глаза и выдал: «Я уничтожу тебя и твою группу». Без истерики. Просто обещание.       Я втянула воздух и почувствовала, что грудь стала тесной.       — И он… пытался?       — Мы все попали в аварию. Наш автобус на трассе. Стивен спал, Иззи бренчал на гитаре. И тут грузовик вылетает перед нами, будто ждал. Водитель даже не пытался избежать столкновения. Удар. Нас развернуло, мы улетели в кювет. Стекло в крошку, дым, запах антифриза и крови. А тот грузовик просто встал вдалеке. Водитель сидел и смотрел. Потом уехал.       Я не удивилась, только сжала губы.       — Я помню это. Я тогда уже слушала вас. Следила за новостями. Все писали, что фанаты взбесились… и что камер чудом не оказалось. Ни одного свидетеля тоже.       Роуз кивнул коротко, но в его глазах мелькнуло мрачное удовлетворение: наконец-то кто-то говорит то же, что он всегда знал.       — Никто ничего не доказал. Но мы знали. Это был его ход, — голос у Роуза стал сухим, как песок. Он сжал край стола так, что костяшки побелели. — Он хотел нас убрать. Но просчитался. Поднялась шумиха, фанаты сошли с ума. Мы стали почти святыми. Убери нас тогда, и он сам бы так или иначе сгорел.       Я выпрямилась, но ноги дрожали.       — И после этого он… остановился?       — Ха, — он усмехнулся, но глаза оставались непроницаемыми. — Нет. Он пошёл другим путём. Начал давить через близких. Взял кузена Иззи. Мальчишку, которого тот учил ставить аккорды. Втянул в свою группировку. Грязная работа, товар, поручения. Это был удар лично в Иззи.       Я заметила, как у него в голосе появилась хрипотца, будто воспоминание до сих пор давило на горло. Он резко встал, прошёл к окну, уткнулся ладонями в подоконник.       — Иззи гас на глазах. Говорил: «Может, мне уйти из группы? Пока не стало хуже? Пока ещё кто-то не попали из-за меня?» Он хотел всё бросить, потому что его родня стала оружием в руках Блэйка. Мы еле удержали его.       Я села на край стола, не чувствуя под собой твёрдости. У меня перед глазами мелькнула мама, её слова про то, что Блэйк «двигает фигуры». Всё одно и то же. Роуз резко сжал кулаки, кости побелели. Он наклонился к окну и ударил ладонью по раме так, что я вздрогнула. Потом выдохнул и снова выпрямился, будто возвращая маску.       — Вот в этом его мерзость. Ему мало перекрыть концерты и студии. Он лезет туда, где больнее всего. В семью. В близких. Он как яд: проникает в кровь и сидит там, пока ты не начинаешь гнить изнутри.       Я тихо выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках.       — А потом он вошёл в Ashveil records как инвестор. И понял, что огромные бабки идут через нас. Через чёртовых Guns N’ Roses. И тут его ненависть столкнулась с его кошельком. А кошелёк для него всегда важнее. Он притормозил. Но ненависть осталась. Я видел её в его глазах.       Он замолчал на секунду, потом резко сказал, словно выплюнул:       — Пойми: Блэйк не просто влиятельный. Он больной ублюдок. В его руках сейчас непомерная власть. Деньги, связи, люди, готовые делать любое дерьмо. И всем этим управляет мерзкое, низкое эго. Он не отпускает. Никогда. Только потому, что не может жить без мести.       Я почувствовала, как кожа покрылась мурашками. Я понимала, что он опасен. Но услышать это так… от человека, который видел его вблизи, чувствовал его удары на себе — это другое. У меня внутри стало холодно, будто весь воздух в комнате выкачали.       — Чёрт… — прошептала я.       Он посмотрел на меня пристально, без привычной ухмылки. Руки сжаты, плечи напряжены, но голос ровный. Оболочка, которую он удерживал из последних сил.       — Теперь понимаешь, с кем играешь?       Я кивнула. Горло сжало так, что слов не нашлось.       Повисла тишина. Густая, тяжёлая, будто сама комната замерла, прислушиваясь к его словам. Воздух был натянутым, как струна.       Я смотрела на него и видела, как его будто разрывает. Под маской спокойного, собранного Роуза ходила дрожь, злость рвалась наружу, но он не позволял себе взорваться. Держал всё внутри, зажимал, будто при мне нельзя иначе.       Мне вдруг захотелось стереть эту маску, хотя бы на секунду. Не спорить, не колоть, а дотронуться. Я сделала шаг ближе. Потом ещё. Моя ладонь легла на его горячую, напряжённую руку, будто мышцы там всё ещё сжимались от ударов прошлого.       — Я не знала, что всё было настолько… — голос предательски дрогнул. — Настолько хреново. Спасибо, что рассказал. Теперь я вижу масштабы того, на что он способен.       Он повернулся ко мне. Его взгляд обжёг. Он был близко. Так близко, что я почувствовала запах его кожи: чуть пряный, чуть металлический, с примесью табака.       Он поднял ладонь и коснулся моей щеки. Большой палец скользнул по коже медленно, почти лениво, как будто изучал. От этого движения у меня дыхание перехватило, и я невольно задержала его.       — Ресничка, — тихо сказал он. Его голос прозвучал так низко, что мне показалось, будто он прошёл прямо по позвоночнику.       Я не знала, что именно сильнее: его слова или то, как он задержал палец у угла губ, словно не спешил отводить руку. Сердце билось так громко, что я боялась, он услышит. Мир сжался до его взгляда, до расстояния между нами в несколько сантиметров. Всё тело отозвалось мурашками. Я уже не знала, что именно хочу: чтобы он убрал руку или чтобы он шагнул ещё ближе.       Он наклонился так, что его дыхание коснулось моего виска. На секунду показалось, что это уже поцелуй. Всё внутри сжалось и расправилось разом.       И именно в этот миг мой телефон взорвался звонком: резким, неуместным, как удар по стеклу. Я вздрогнула, словно меня окатили холодной водой, и отпрянула.       Экран высветил имя: Ник.       Я тянулась к телефону, как к спасательному кругу, который не даст мне утонуть. И в последний момент Роуз сказал тихо, без раздражения и без нападок:       — Серьёзно?       В его голосе не было рыка, только простая нота непонимания. Я расправила пальцы, выключила сомнения и нажала «ответить».       — Да? — выдохнула я. Голос прозвучал тонко, чужим.       На том конце только дыхание: неровное, сбивчивое, словно человек собирал себя по кусочкам.       — Алекс… у меня был пациент. Был... Привезли с ножевыми, как обычно, «на смену» у Блэйка. Ранения были глубокие, много крови. Я промыл, зашил, стабилизировал, поставил капельницу. Он держался. И вдруг начал сыпаться. Давление рухнуло, дыхание сорвалось... Алекс, я делал всё: компрессии, адреналин, пытался завести сердце… но ничего...       Я прижала ладонь к лицу, кожа горела под пальцами.       — Ник… — слова сорвались сами. — Ты же сделал всё, что можно было.       — Ты не понимаешь, — перебил он резко. Голос дрожал. — Он не должен был умирать так. Я правда не знаю, что произошло. И я не понимаю, что теперь будет со мной. Поэтому и звоню. Потому что кроме тебя никто не знает, где я пропадаю по ночам. Если вдруг со мной что-то случится — это не потому, что я сбежал. Просто знай: я облажался.       Я стиснула телефон, будто могла выжать из него другой ответ.       — Мы что-то придумаем, я…       — Алекс, нет! — его голос рванулся, и у меня внутри всё сжалось. — Не лезь. Ты ничего не изменишь. Для них ты никто. Только хуже сделаешь. Просто… будь в курсе.       Он отключился.       Я ещё несколько секунд держала телефон у уха, слушая пустоту, потом опустила руку. В груди распирало, дыхание сбивалось, глаза жгло.       — Ах да, — протянул Эксл, откинувшись на спинку стула и криво усмехнувшись. — Твой парень. Кажется, мы оба увлеклись и немного забыли про него.       Я подняла глаза, ирония полоснула сильнее, чем хотелось.       — Роуз, чёрт побери, — сорвалось у меня. Ладонь снова сжала телефон, будто это могло меня защитить. — Мне сейчас не до шуток.       Его усмешка исчезла.       — Что за фигня у него творится? — спросил он, не отводя взгляда.       Я глубоко вдохнула.       — У него на руках умер человек. Он сделал всё, что мог: зашил, стабилизировал, подключил. Но мужик всё равно умер. Ник в шоке. Сказал… чтобы я знала: если с ним что-то случится, это не побег.       Я перевела дыхание и продолжила:       — В институте он учился на бюджете, всё было нормально. Потом умерли родители и всё посыпалось. Стипендию просрал, но бросить учёбу не смог. Начал влезать в долги. Сначала мелкие, потом всё больше. А дальше уже проценты на проценты.       Я сдвинула телефон по столу, будто он мешал.       — В итоге, откуда-то нарисовался Блэйк, предложил «помощь». Сказал, отработаешь. Вот он и работает. И в обычной неотложке, и в подпольной. Его зовут, когда нужен врач без бумаг и лишних вопросов.       Роуз молчал, лицо стало жёстким, глаза сузились.       — Значит, он по уши в дерьме, — констатировал он.       Я кивнула.       — Да. И теперь, если с ним что-то случится, я хотя бы буду знать правду. Только что толку… он запретил мне хоть как-то вмешиваться. Я знаю и ничего не могу сделать.       Я зажмурилась, упёрлась ладонью в лоб. Немного помолчав, добавила:       — И ещё, — добавила я тихо. — Он не мой парень.       Роуз слегка кивнул, будто отметил это про себя. Ни удивления, ни вопросов. Только спокойная фиксация факта и что-то едва заметное в его лице стало мягче. Но взгляд оставался тяжёлым, резким, будто он подводил черту:       — Если он держит Ника... — он выдержал паузу. — Значит, держит и тебя.       Я глубоко вдохнула, сердце стучало так, что мешало говорить.       — Только Ник об этом не знает. Я не сказала ему. Не смогла.       Слова повисли между нами, как признание и приговор одновременно.       Роуз сидел на диване, опершись локтем о подлокотник. Его поза казалась ленивой, но в этом виде было столько напряжения, что даже воздух вокруг будто тянуло к нему. Он молчал, смотрел на меня внимательно, выжидающе, а у меня внутри всё вертелось в хаотичном танце: страх за Ника, злость на Блэйка, нервное ожидание, когда же Роуз наконец скажет хоть что-то.       Он заговорил только тогда, когда я уже готова была сорваться и сама начать требовать ответа:       — Если хочешь выжить, надо сделать так, чтобы тебя невозможно было убрать тихо. Шум вокруг тебя — твой щит.       Слова прозвучали хрипло, почти небрежно, но внутри меня что-то дрогнуло.       — Шум? — я нахмурилась, хотя прекрасно поняла, о чём он говорит.       — Медийность, — он кивнул, глаза оставались цепкими и холодными. — Больше постов, больше камер, больше упоминаний. Ты должна быть заметной до тошноты. И да, придётся принять правила игры Клинка и Бри.       Я почувствовала, как у меня внутри всё сжалось в тугой комок.       — Ты серьёзно? — спросила я, хотя ответ был очевиден.       — Да. Будем делать вид, что мы пара. Для медиа это картинка. Для тебя прикрытие. Моё имя рядом с твоим, и тогда тронуть тебя станет слишком рискованно.       Я словно осела на месте, будто пол подо мной исчез. Эти слова врезались в кожу острее ножа. В голове сразу загудел хор чужих голосов: «Всё понятно», «пробилась через постель», «видать сосёт особо талантливо». Я видела эти комментарии на форумах, под фото, слышала за спиной. Они ещё не прозвучали, но уже били по ушам.       — Но это значит, все будут думать, что ты меня протащил, — голос дрогнул, и я уставилась в пол, потому что смотреть на него было невозможно. — Что я сама ничего не стою.       Он пожал плечами. Спокойно, буднично, будто речь шла не обо мне, а о погоде.       — Скорее всего. Но безопасность важнее, чем эго.       Эти слова ударили сильнее, чем я могла представить. Я хотела возразить, заорать, сказать, что моё эго — это всё, что у меня есть, что оно не про гордость, а про то, что я дышу через музыку и если у меня это забрать, то я превращаюсь в пустую оболочку. Но язык прилип к нёбу, и я только сжала кулаки, ногти впились в ладони.       Я чувствовала, как по позвоночнику пробежала дрожь. В висках стучало так громко, что казалось, будто у меня внутри завёлся метроном.       — Я не могу просто так… — я едва выдавила слова, горло сжалось. — Это будто перечёркивает всё, что я делаю.       Он встал и подошел чуть ближе, и воздух между нами стал плотнее, горячее. Его глаза, резкие, как лезвие, но в них не было насмешки. Только твёрдость.       — Ты сможешь продолжать доказывать всем, что талантлива, — сказал он ровно. — Каждый раз, когда выйдешь на сцену. Каждый раз, когда откроешь рот. Пусть думают, что хотят. Но если ты будешь рвать зал, никто не сможет сказать, что это из-за меня.       Я сглотнула, но во рту было сухо. Его слова звучали как приговор, но вместе с этим и как инструкция к выживанию.       Я опустилась на край стола, чувствуя, как твёрдая поверхность давит в бёдра. Руки потряхивало, я прижала их к себе, будто могла удержать всё внутри.       В голове разом встали все те лица, которые я знала: девчонки из института, что уже тогда шептались за спиной; незнакомые комментаторы под первыми видео; Бри, которая всегда смотрела на меня чуть свысока; Клинк, заботящийся только об имидже и рекламе; и тысячи чужих людей, которые будут говорить только одно: «Она с ним. Вот и весь секрет».       И что самое мерзкое, я понимала, что Роуз прав. Это спасёт меня. Его имя, его статус, его вес. Если они будут видеть меня рядом с ним, убери меня и поднимется буря. Но от этого легче не становилось. Я чувствовала себя так, будто мне надели на шею невидимый ошейник.       — Ты понимаешь… — выдохнула я, глаза вдруг защипало, и я резко моргнула. — Что для меня это как нож в горло? Не хочу казаться пустышкой.       Он молчал, смотрел прямо, даже не моргнул. Потом тихо сказал:       — Значит, самое время доказать обратное.       Я вздрогнула. Его уверенность одновременно бесила и зажигала что-то во мне. Я хотела его ударить за это спокойствие. Хотела прижаться и выдохнуть, что он прав. Хотела убежать из комнаты, чтобы не слышать. Всё сразу.       Я поднялась и прошлась по комнате, чувствуя, как голые ступни липнут к полу. Сердце стучало слишком быстро. Я прижала ладонь к груди, будто могла успокоить.       Доказывать, что талантлива. Снова. Снова. Каждый раз.       Я знала, что это мой путь. Но чёрт возьми, я хотела, чтобы видели во мне просто меня, а не «её с ним».       — Это будет ад, — прошептала я, сама себе, не ему.       — Ад лучше, чем могила, — ответил он так, будто услышал.       Я зажмурилась, ладонь скользнула по лицу, оставив лёгкий красный след.       Роуз бросил короткий взгляд на часы и сказал спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном:       — У меня репетиция.       Я дернулась, будто меня отрезали от чего-то важного. Так быстро? Он уже всё сказал, выложил на стол то, что я просила, и теперь просто встанет и уйдёт?       — Конечно, — выдохнула я, хотя внутри всё протестовало.       Он прошёл к двери, и каждое его движение отдавалось в моей груди отдельным толчком. Схватил куртку, мельком посмотрел на меня ещё раз. Не взгляд, а будто приговор: « Дальше ты сама».       — Не делай глупостей, — бросил он, уже кладя руку на ручку двери.       Я не ответила. Только кивнула, и он вышел.       Дверь захлопнулась мягко, почти бесшумно, и именно эта тишина оказалась невыносимой. В коридоре стихли его шаги, и квартира вдруг провалилась в пустоту. Я обернулась на диван, где он только что сидел, и откуда ещё исходило какое-то остаточное тепло. Села туда, обняла колени руками и почувствовала, как дыхание сбивается. Несколько часов назад я боялась этого разговора, думала, что он сломает меня. А оказалось, что страшнее всего тишина после.       Комната казалась слишком большой. Я слышала, как тикают часы, как холодильник щёлкает, как за окном проезжают редкие машины. Всё это только подчёркивало: я одна.       Я провела рукой по лицу, чувствуя, как кожа горячая и липкая, и уткнулась лбом в колени. Никакие слова, никакие планы не помогали справиться с этой пустотой.       Ад лучше, чем могила.       Его фраза крутилась в голове снова и снова. Он оставил её как напоминание, что выбора нет.       Я сидела так, пока глаза не начали слипаться, и только потом заставила себя подняться и дойти до кровати. Но даже там я долго не могла уснуть, слушая собственное сердце, бьющееся так, будто оно пытается вырваться наружу.

***

      Офис встретил привычным запахом кофе и лёгким холодком кондиционера. Кэсси уже сидела за столом сбоку, глаза бегают по экрану планшета, будто всё, что происходит в комнате, сразу фиксируется в её отчётах.       Бри у экрана, идеально собранная: строгий костюм, серьги в тон, улыбка, в которой не осталось ни капли тепла. Клинк развалился в кресле во главе стола, ленивый жест, но я знала, что он видит каждую мелочь.       Сначала всё шло гладко: цифры, отчёты, отзывы. «Критики довольны, инвесторы довольны». Даже Клинк хмыкнул пару раз с одобрением. Я уже почти позволила себе расслабиться, но Бри щёлкнула слайд и на экране вспыхнул кадр с концерта. Я и Роуз. Свет, дым, его руки на клавишах, мой взгляд на него.       — Публика уже всё решила, — сказала она, слегка склонив голову. — Слухи не остановить.       Рядом замелькали скриншоты комментариев: «Какая у них химия 💕», «Они идеально подходят друг другу!♥️»       Сердце у меня ухнуло вниз.       — Мы думали, его придётся долго уговаривать, — продолжила Бри с нарочитым спокойствием. — Но, к нашему удивлению, вчера Роуз сам сказал, что не возражает.       Я резко подняла голову:       — Правда?       И в ту же секунду поймала взгляд Кэсси. Она подняла глаза от планшета и посмотрела прямо на меня: быстрый, цепкий, слишком внимательный. Будто отмечала сам факт моего удивления.       — Правда, — ответил Клинк, слегка прищурившись. Его голос был мягким, но твёрдым, как бетон под ковром. — И раз он согласен, мы можем двигаться дальше без лишних обсуждений.       «Без обсуждений» зазвенело у меня в ушах.       — Начнём с малого, — Бри переложила руки на стол. — Совместные фото. Пара постов в соцсетях. Пара «случайных» появлений вместе. Люди и так этого ждут.       — И чем быстрее мы дадим им то, чего они хотят, тем лучше для всех, — добавил Майкл, откинувшись назад. — Вопрос закрыт.       Ни резкости, ни давления, только ровные слова, сказанные вежливо, но так, что у меня внутри всё похолодело. Потому что подтекст был ясен: раз он согласился, моё хочу-не хочу здесь ничего не значат.       Я прикусила губу, чувствуя, как в животе стягивается узел.       — Поняла, — выдавила я, хотя внутри хотелось швырнуть в экран стакан воды.       Кэсси снова скользнула взглядом по мне, но быстро вернулась обратно к работе.       Планёрка закончилась так же внезапно, как началась. Бри закрыла ноутбук, собрала бумаги в аккуратную стопку. Клинк поднялся, бросив в мою сторону короткое:       — Хорошая работа. Продолжай в том же духе.       Я кивнула, не доверяя голосу. В комнате повисла пауза, пока все собирались. Кэсси стояла чуть в стороне, уже с убранным в сумку планшетом, будто готовая сопроводить меня дальше, но при этом не сделала ни шага — просто наблюдала. Но у меня сложилось стойкое ощущение, будто она хочет что-то мне сказать.       Когда дверь за ними закрылась, я осталась в пустой переговорке, собираясь тоже уйти, но мой телефон на столе вдруг завибрировал. Я посмотрела на экран и похолодела: Ник.       Я нажала ответить.       — Да?       Голос у него был тихим, усталым, будто из-под земли:       — Алекс… всё нормально.       Только по интонации я сразу поняла: это ложь.       — Правда… всё уладили, — сказал он снова, будто хотел, чтобы я поверила с первого раза.       — Ты врёшь, — выдохнула я, и слова сами сорвались.       На том конце повисла тишина, только его дыхание: сбивчивое, будто он то ли ходит по комнате, то ли пытается выровнять себя.       — Слушай… меня никто не собирается убирать, — в его голосе мелькнуло какое-то чужое напряжение. — Они сказали прямо: жить будешь. Но… таких ошибок не прощают. Придётся отрабатывать. Больше. Дольше.       Я сжала телефон в руке так сильно, что костяшки побелели.       — Ник, я приеду. Привезу что-нибудь. Поговорим…       — Нет, — резко перебил он, и это «нет» прозвучало так, что у меня внутри всё сжалось.       — Не надо. Я очень устал. Хочу просто завалиться спать и забыться.       — Ты говоришь так, будто тебя только что через мясорубку прогнали, — у меня дрогнул голос. — Я не могу просто сидеть дома.       — Алекс, прошу, — сказал он тише, почти шёпотом. — Дай мне ночь. Завтра будет легче.       Он хотел, чтобы я поверила. Чтобы я позволила ему скрыться за этим «устал». Но я знала Ника слишком хорошо. Его голос выдавал каждую ложь.       — Ладно, — ответила я, но пальцы дрожали, и внутри уже родилось решение.       Он коротко попрощался и отключился.       Я ещё долго сидела с телефоном в руке, глядя на потухший экран. Свободный день, никаких записей, никаких репетиций, и вроде бы можно было просто уехать домой и закрыться в четырёх стенах. Но внутри всё скреблось. Его голос, такой уставший, натянутый, как струна, готовая лопнуть. Он сказал, что устал, что хочет забыться. А я слышала совсем другое: «Мне плохо. Слишком плохо».       Я вышла из кабинета, прошлась по коридору студии. Несколько раз почти вернулась к сумке, но снова наворачивала круги, потому что тело не давало покоя. Он только что пережил ад. А я что, буду сидеть дома и притворяться, что меня это не касается?       Решение пришло само: я поеду. Не с расспросами, не с планами, просто тихо поддержать. Привезу что-то вкусное, посижу рядом, даже если мы не обменяемся ни словом. Пусть знает, что он не один.       Я взяла сумку, поправила куртку и вышла. По пути заглянула в пекарню, там всё ещё пахло свежим тестом и корицей. Я без колебаний взяла его любимые булочки, те самые, которые он всегда ел залпом, а потом жаловался, что горячие. Дальше кафе-мороженое. Я купила самое большое ведро с печеньем и шоколадом, потому что помнила: в детстве он всегда говорил, что мороженое лечит лучше, чем врачи.       Пакет в руке был тёплым и холодным одновременно. Я вызвала такси, устроилась на заднем сиденье и смотрела, как огни улиц тянутся за окном. Всё это время я прокручивала в голове одну мысль: так ему будет лучше. Словно пытаясь убедить в этом саму себя.       Такси остановилось у его дома. Я расплатилась, вышла, поправила пакет в руке. Лестница показалась длиннее, чем обычно. Я постучала.       Дверь открылась не сразу. Когда щёлкнул замок, сердце ухнуло куда-то вниз. Ник стоял на пороге и меня пронзило, будто кто-то ударил в грудь. Его лицо было в синяках, губа разбита, под глазом разливался фиолетовый кровоподтёк. На скуле ссадина, свежая, красная. Он выглядел так, будто по нему проехался каток. Ник пытался выровняться, но плечо было заметно опущено вниз.       — Господи, Ник… — прошептала я, едва не выронив пакет.       Он попытался изобразить улыбку, но она превратилась в болезненную гримасу.       — Я говорил, не приезжай, — выдохнул он и попытался улыбнуться, но вышло криво.       Я шагнула вперёд, протискиваясь в проём, пока он пытался держать дверь. Пакет с булочками и ведром мороженого врезался ему в грудь, и он инстинктивно отступил, пропуская меня.       — Алекс… — начал он, но я уже прошла внутрь.       В квартире пахло лекарствами и чем-то железным, будто воздух ещё хранил след недавней крови. Я поставила пакет на кухонный стол, оглянулась. Всё выглядело так же, как всегда, но детали били по глазам: смятая простыня на диване, кружка с нетронутым чаем, валявшийся на полу пакет с какими-то бинтами.       — Садись, — сказала я, оборачиваясь к нему. — Или лучше ляг.       — Алекс, хватит, — он попытался улыбнуться, но губа снова кровоточила, и он тут же поморщился. — Это не кино. Я не на смертном одре.       Я подошла ближе, и сердце болезненно сжалось: на шее синяк, на руке ссадина, на виске синеватое пятно.       — Не на смертном одре? Ты на себя вообще смотрел? — голос сорвался резче, чем я хотела.       — Я видел хуже, — тихо ответил он.       Эти слова только ещё сильнее ударили. Я открыла пакет, достала булочку и сунула ему прямо в руки.       — Ешь.       Он хмыкнул, приподнял брови, но послушался. Откусил, жуя медленно, будто каждое движение давалось с трудом.       Я достала мороженое, открыла крышку и поставила на стол. Вздохнула и села рядом, наблюдая, как он с трудом прожёвывает тесто.       — Зачем ты приехала? — спросил он, не глядя на меня.       — Чтобы ты не был один.       Он закрыл глаза, проглотил, уткнулся лбом в ладонь.       — Алекс… я не хочу тебя в это втягивать.       — Отстань, — перебила я. — Ты мой друг. Я буду рядом, даже если тебе это не нравится.       Он посмотрел на меня долгим, уставшим взглядом. В нём было столько боли и какой-то благодарности, что я на секунду почувствовала, как горло сжимается.       — Знаешь, — сказал он тихо, — иногда мне кажется, что ты единственная, кто всё ещё видит во мне человека.       Я отвернулась, чтобы он не заметил, как предательски блеснули глаза.       — Просто ешь, — сказала я. — И молчи.       Мы взяли мороженое и ушли в комнату. Я заставила его лечь на диван, сама устроилась рядом, продолжая молчать под бубнёж телевизора. Он ел медленно, но с едва заметным, тихим удовольствием, будто это мороженое было единственной нормальной вещью за весь день. Ложка шкрябала о ведро, и в этой мелочи было больше жизни, чем во всех словах, что мы могли бы сказать.       Когда мороженое закончилось, я ненадолго поднялась: прибрала со стола, поставила воду на плиту. Хотелось, чтобы в доме пахло едой, а не усталостью. Сварила простую пасту и вернулась с тарелкой, но Ник уже спал, отвернувшись к спинке дивана, с рукой под щекой.       Я аккуратно укрыла его, чтобы не разбудить, украдкой задержала взгляд на лице, сердце кольнуло, но я лишь поправила край одеяла и тихо вышла.       Вечерний город встретил меня витринами и шумом машин. В голове ужасно гудело, хотелось сбросить эту тревогу с плеч, хотя бы на пару часов.       Я зашла в первый попавшийся бар. Внутри тёплый свет, гул голосов, звон бокалов, музыка где-то на заднем плане, не громкая, но достаточно ритмичная, чтобы забивать паузы в мыслях.       Я села у стойки, поставила сумку рядом, заказала негрони. Бармен в тёмной рубашке молча достал тяжёлый низкий стакан, положил туда крупный прозрачный лёд, плеснул рубиновую смесь и положил сверху дольку апельсина. Стекло холодило пальцы, как будто удерживало внутри сгусток вечера. Первый глоток ударил горечью кампари, потом смягчился сладостью вермута и жёстким теплом джина. На пару секунд внутри стало тише, словно кто-то убавил громкость бесконечного шума в голове.       Телефон лежал передо мной. Я открыла Инстаграм, лента пестрела фотографиями с концерта. Фанаты отмечали меня, писали: «Ты разорвала зал», «Голос мурашки по коже», «Ждём ещё концерты». Я отвечала сердечками, добрыми словами благодарности. Пальцы двигались машинально, но каждая строчка, каждая картинка будто грела изнутри.       Я уже сделала пару глотков, когда за спиной раздалось:       — Эй, это же она!       Я обернулась. За столиком в углу сидели трое мужчин. Лица довольные, глаза блестят от выпивки. Один из них поднял руку, показывая на меня. Обычные мужики, не страшные, просто слишком шумные, слишком уверенные, что их внимание приятно каждой женщине.       — Ты же певица, да? Мы тебя видели! — другой улыбался широко, слишком настойчиво.       Я кивнула, вежливо, натянуто.       — Обалдеть. Давайте за её успех! — сказал первый и махнул бармену. Через несколько минут передо мной стоял второй коктейль. Я хотела отказаться, но бармен сказал, что всё оплатили мои новые поклонники.       — Спасибо, — вежливо, но сухо произнесла я, оборачиваясь к их столику.       Я снова уткнулась в телефон. Второй коктейль был мягче, с фруктовой кислинкой, пился слишком легко. Я не заметила, как бокал опустел.       Через какое-то время они подошли.       — Ты знаешь, у тебя голос такой же красивый, как глаза, — один навис сбоку, опираясь на стойку. Запах алкоголя и дешёвого парфюма ударил в нос.       — Спасибо, — я натянула улыбку. — Но я отдыхаю.       — Понимаем, понимаем. Может, сыграем в бильярд? — второй показал на зелёный стол в углу. — Тоже отдых.       — Нет, спасибо.       — А покурить? — вмешался третий, глаза блестели.       — Я не курю.       — Ну ладно-ладно, — они рассмеялись и ушли, но я чувствовала их взгляды в спину.       Бармен пододвинул в мою сторону уже третий коктейль. Он оказался сильнее. Голова стала лёгкой, мысли вязкими. Я всё так же сидела с телефоном, читала комментарии и отвечала, но буквы начали слегка плыть.       Они вернулись снова. Сначала с комплиментами, потом с предложением выпить чего покрепче. Я продолжала отказываться, сохраняя натянутую вежливость. Смех, хлопки по плечу друг другу, слишком громкие «ну ладно, как скажешь».       Сначала это было просто назойливо. Потом начало раздражать. В какой-то момент я поймала себя на том, что сжимаю телефон сильнее, чем нужно.       Я допила четвёртый коктейль и поставила бокал чуть резче, чем хотела.       Хватит. Пора домой.       Я уже собиралась подняться, когда один из них встал у выхода, будто случайно.       — Уже уходишь? — спросил он, улыбаясь слишком широко. — Давай я провожу.       — Нет, — ответила я спокойно. — Я ещё остаюсь.       Он пожал плечами и вернулся к друзьям, но взгляд его был слишком долгим. Я снова повернулась к барной стойке, сделала вид, что меня это не трогает. Но внутри кипело. Я решила: посижу ещё немного, пока они не свалят, и уйду спокойно.       — Дайкири, пожалуйста, — попросила я бармена.       Новый коктейль оказался у моих рук через пару минут. Прозрачный, со срезом лайма на краю бокала. Холодный, резкий, с лёгкой сладостью и горечью цитруса. Первый глоток свёл скулы кислой свежестью, потом разлился теплом рома. Я сделала ещё один глоток и достала телефон. Пальцы скользнули по экрану, и в голове родилась мысль, достаточно пьяная и отчаянная.       Я открыла сообщения.       «Раз уж ты теперь мой парень и, к тому же, сам согласился на это, то приезжай за мной в бар и проводи домой. Тут слишком активные поклонники, и я совсем не в восторге от идеи, что они сделают это вместо тебя».       Я перечитала. Усмехнулась уголком губ. И нажала отправить.       Экран мигнул: доставлено.       Я поставила локоть на стойку, обняла ладонью холодный бокал и глубоко вдохнула. В голове шумело, сердце билось чаще, чем хотелось. Где-то в углу смеялись те самые трое, а я сидела и ждала: ответа, его шага, чего угодно.       Прошло около двадцати минут, шестой коктейль отдавался сладкой кислинкой на языке, а в голове стоял лёгкий туман. За спиной снова зашевелилась компания. От них тянуло крепким алкоголем и перегаром, их смех звенел в ушах, не давая полностью расслабиться.       — Ты чё так одна и сидишь? — один из них подсел сбоку, опираясь локтем на стойку. Его глаза блестели, а улыбка была широкой и бесхитростной, но липкой. — Пошли к нам, веселее будет.       Я медленно повернула голову, посмотрела на него.       — Нет, спасибо. Мне и тут нормально.       Он рассмеялся и хлопнул ладонью по стойке так, что у меня подпрыгнул бокал.       — Да ладно тебе, мы ж не кусаемся! — он подмигнул, и его друзья за столиком загоготали.       Я втянула воздух, посчитала до трёх и попыталась уткнуться в телефон, но он продолжал задавать какие-то идиотские вопросы и сыпать «остроумными» комплиментами.       Господи, неужели вы никогда не свалите...       И в этот момент дверь бара распахнулась.       Я почувствовала это даже раньше, чем увидела. Как будто в воздухе изменилось давление: шум стал тише, разговоры будто приглушились. Я подняла глаза.       Роуз.       Высокий, в тёмной куртке, капюшон полускрывает лицо, но его походку невозможно было спутать. Резкая, уверенная, чуть хищная, словно он вошёл сюда не случайно, а чтобы забрать то, что ему принадлежит.       Я замерла. Внутри меня что-то дернулось и сжалось: сердце будто пропустило удар. Они тоже заметили его. Сначала глаза округлились, потом один из них выдохнул:       — Нихуя себе… это же Эксл Роуз!       — Епрст, реально он! — подхватил другой.       Двое вскочили со стульев и подошли ближе, возбуждённые, будто подростки на автограф-сессии.       — Мужик, дай руку пожать! — первый протянул ладонь.       Роуз кивнул коротко, пожал руку, но лицо его оставалось каменным. Он даже не глянул на них, сразу нашёл глазами меня. И эти глаза прожигали насквозь.       Он подошёл вплотную, и на секунду мне показалось, что шум бара исчез совсем. Только он и я.       — Поехали, — сказал он низко и спокойно, но так, что мурашки побежали по спине.       Я дернулась, не зная, что делать. Его голос звучал как команда, как спасение и как угроза одновременно.       Мужики переглянулись, один из них спросил с глуповатой улыбкой:       — А вы чё, типа вместе?       И Роуз даже не моргнул.       — Да. Это моя девушка.       У меня всё внутри перевернулось. Опять. Слова ударили сильнее, чем любой коктейль. Сердце заколотилось так, что я испугалась, что он это услышит. Кровь прилила к щекам, ладони вспотели, и я вцепилась в телефон, как в спасательный круг.       Моя девушка.       Эти два слова раскололи реальность. Всё остальное растворилось: бар, шум, мужики, даже алкоголь. Только он и эта фраза, от которой внутри клокотало.       — О, сорян, брат! — мужик поднял руки, как будто сдавался. — Мы просто… ну… проводить хотели. Ничего такого. Она классная! Ты тоже классный, мы вас уважаем, отвечаю!       — Сфоткайтесь с нами, а? Ну хоть разок! — встрял второй.       Пьяный трёп лился нескончаемо: «респект», «на концерт придём», «вы лучшие».       Роуз даже не улыбнулся. Просто слегка кивнул, сжал губы и повернулся ко мне. Его ладонь легла на мою руку.       Я вздрогнула, будто меня ударило током. Его пальцы тёплые, крепкие, уверенные. Он сжал чуть сильнее, и я почувствовала, как во мне рушатся последние барьеры. Он поднял мою куртку со спинки стула и накинул мне на плечи. Движение было будничным, почти ленивым, но от этого тепло разлилось по телу, как пожар.       — Поехали, — тихо повторил он снова, глядя только на меня.       Я встала, и он повёл меня к выходу, не отпуская моей руки. Мужики ещё что-то выкрикивали вслед, но их слова растворялись где-то в пространстве.       Я шла за ним, и каждое его движение отзывалось во мне: как он держит мою ладонь, как его шаги уверенно прорезают шум бара, как его плечи закрывают меня от чужих взглядов.       Моя девушка.       Эти слова всё ещё крутились в голове, и от них хотелось то ли смеяться, то ли плакать, то ли прижаться к нему и никогда не отпускать. Сердце билось так яростно, что казалось вот-вот начнётся аритмия. Но внутри я пыталась себя успокоить: не забывай, это игра. Всего лишь игра.       Мы дошли до машины, и я остановилась, дернув его за руку.       — Подожди… давай пять минут постоим. Воздухом подышим, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё гудит от коктейлей.       Он облокотился на машину, засунул руки в карманы и посмотрел на меня внимательно, с легкой ухмылкой.       — Пожинаешь плоды новой жизни рок-дивы? — протянул он. — Мужское внимание тебя теперь точно не оставит в покое.       — Ага, — фыркнула я. — Сбылись девичьи грёзы.       Он усмехнулся, но почти сразу спросил уже серьёзно:       — Чего ты вообще одна тут делаешь?       Я отвела взгляд, вдохнула глубже.       — Мне позвонил Ник… я поехала к нему. Хотела поддержать. Привезла еду, мороженое… а он открыл дверь, и я чуть пакет не выронила. Лицо всё в синяках, губа разбита, плечо опущено. Его избили. За того пациента, что умер.       Я замолчала, потому что в горле встал ком.       Роуз тихо выругался, покачал головой и отвернулся в сторону, глядя куда-то на тёмные фонари.       — Спасибо, что не убили, — сказал он глухо.       Меня передёрнуло. Эти слова прозвучали слишком буднично, как будто сама смерть стояла где-то рядом и только махнула рукой: сегодня не моя смена. От этого стало холодно, будто воздух в лёгкие перестал попадать. Я сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони, и впервые за всё время подумала: если это «ещё легко отделался», то что будет дальше?       Я прижала куртку к груди, поёжилась: вечерний воздух был прохладным, ветер пробирал до костей.       Он заметил. Несколько секунд стоял так же, облокотившись о машину, потом медленно вынул руки из карманов и раскрыл их чуть в стороны. Не резко, а так, будто пригласил.       Я колебалась миг, а потом шагнула ближе, позволила себе вжаться в его грудь. Он обнял меня, накрыв плечи руками, и от этого простого движения у меня сбилось дыхание. Куртка пахла табаком и чем-то пряным, знакомым и слишком тёплым.       И пока он спокойно стоял, согревая меня своим телом, во мне словно что-то сорвалось. Алкоголь ударил в голову сильнее, чем я думала. В висках гул, дыхание сбивалось, и в груди теснилось столько боли, что казалось, я задохнусь. Я не могла до конца понять, что именно толкнуло меня к этому: то ли страх за Ника, который всё ещё жёг изнутри, то ли это невыносимое притяжение, которое всегда исходило от него. Скорее всего, всё вместе. Я знала только одно: желание коснуться его стало таким яростным, что я уже не могла его заглушить.       Я подняла голову и посмотрела на него. На этот спокойный, внимательный взгляд, на губы, сжатые в привычной линии... Я вытянулась на носочках и поцеловала его. Резко, почти грубо, так, будто бросалась на спасательный круг, который сама же утягивала под воду. Мои губы врезались в его губы, дыхание сбивалось, руки дрожали, и мне казалось, я не смогу остановиться.       Он замер на секунду, а потом ответил. Не отстранился, но и не поддался моей резкости, а взял её под контроль. Его губы прижались к моим твёрдо, уверенно, и поцелуй изменился. Он не позволял утонуть в панике. Вёл, удерживал, будто в его руках было всё мгновение. Я рванулась глубже, но он поймал мою нижнюю губу, удержал, а потом отпустил медленно, проведя по ней языком. От этого движения меня пробила дрожь, и дыхание сбилось окончательно.       Язык скользнул к моему: неторопливо, но настойчиво, задавая ритм, которому я невольно подчинилась. Он не давал провалиться в хаос, а направлял, сглаживая каждое моё движение. Дыхание было ровным, тёплым, и в какой-то миг я уловила, что дышу с ним в такт.       Его вкус оказался пряным и горьким: остатки табака, смешанные с чем-то тёплым, терпким, будто вином, но крепче, как если бы он сам состоял из огня и металла. Каждое прикосновение губ оставляло во рту след. Чуть солоноватый, живой, такой, что хотелось впиваться сильнее, чтобы запомнить.       Рука на талии держала крепко. Не просто прижимала, а удерживала так, что я понимала: если ослабну, он не даст упасть. Пальцы смяли ткань, потом медленно скользнули, поглаживая, напоминая, что он рядом и держит меня. Вторая ладонь легла выше, на спину, и в этом уверенном движении чувствовалась власть, перед которой сопротивление было бессмысленным.       Я целовала его резко, срываясь, но он отвечал иначе: глубже, сильнее, и от этого у меня кружилась голова. Он не отпускал, но и не позволял уйти в бездну. Каждое движение его губ было как команда, и я подчинялась, не успев осознать.       И именно это стало невыносимым. Его контроль. Его спокойствие, которым он укрывал меня. Нежность, от которой можно сгореть быстрее, чем от боли.       Я резко отстранилась, словно обожглась. Воздух вырвался из груди рвано, я закрыла лицо ладонями, чтобы не дать слезам прорваться.       — Нет… — сорвалось с губ, сипло, рвано. — Нет-нет-нет. Эксл, я… я просто… — слова путались, ломались. — Мне слишком тяжело. Я сорвалась. Прости. Это ошибка.       Я сказала это почти на одном дыхании, словно заклинание, которое должно стереть произошедшее       Он молчал. Только чуть поджал губы, смотрел на меня: в упор, прямо, без даже тени ухмылки. И в этом взгляде было слишком много понимания. Слишком много правды. Он видел. Он знал, что это не ошибка.       — Забудь, — выдохнула я, опуская руки и стараясь улыбнуться, будто это глупость. — Просто забудь, ладно?       И в тот миг, когда он медленно кивнул, не споря, не возражая, у меня внутри всё сжалось так сильно, что стало больнее, чем от любых слов. Потому что его молчаливое «ладно» звучало, как приговор: он понял. А я, делала вид, что нет.       Он молча отстранился. Больше не облокачивался на машину, не нависал надо мной, словно сделал шаг назад не только телом, но и отношением. Обошёл, взялся за ручку и распахнул дверь на пассажирское сиденье. Движение спокойное, но слишком резкое, будто хотел скорее закончить этот эпизод.       Я послушно села, машинально натянула ремень, стараясь не встречаться с его глазами. В груди было пусто и плотно одновременно, руки дрожали. Он хлопнул дверью, обошёл и сел за руль.       Мы тронулись в тишине. Город мелькал огнями, а я чувствовала только, как глухо колотится сердце в висках. Слова рвались наружу, и я, не удержавшись, пробормотала:       — Это всё… алкоголь. Я… я просто не соображаю. Не подумай ничего…       Он не посмотрел. Руки крепко держали руль, взгляд был прикован к дороге. И только спустя пару долгих секунд он сказал тихо, без всякой интонации:       — Херня, забей.       Потом, уже чуть насмешливо, добавил:       — Совсем хреново будет, можем хоть трахнуться. Не драматизируй.       — Очень смешно, — выдохнула я, не глядя на него, и отвернулась к окну, уткнувшись лбом в стекло.       И в этих его словах не было честности. Было только холодное согласие, будто он выстраивал между нами стену, чтобы ему самому не было больно. Но от этой стены мне стало ещё хуже: она придавила меня сильнее, чем если бы он оттолкнул грубо.       Я неосознанно кусала губы до боли. Слова, которые могли бы что-то объяснить, расплылись и исчезли. Сначала даже мелькнула глупая мысль: ну и чего я вообще переживаю? Чем я могла его обидеть?       Это же Роуз. Человек, который наверняка поцелуями разбрасывается, как мелочью. Он может через полчаса найти себе кого угодно и даже имени не спросить. Наверняка сосётся налево и направо, сказала я себе зло, как будто этим оправдывала то, что сделала.       Но чем дольше ехали, тем сильнее в голове возвращался тот самый миг. Его губы, такие осторожные, мягкие. Его рука на моей талии, не требовательная, а словно защищающая. В этом не было привычной резкости, не было игры на публику, не было даже намёка на вседозволенность. Он отвечал так, будто… будто доверял. Будто открылся мне именно в этот момент.       И вот это я не могла вытеснить из своей головы.       Я прокручивала его «Херня, забей» снова и снова и понимала, что он сказал так не потому, что ему всё равно. А потому, что именно этим я его и задела. Он сделал шаг: осторожный, редкий. Для него почти невозможный и я оттолкнула его обратно. Не просто оттолкнула, а отбросила к самому началу.       В груди стало пусто, и боль от этого пустого была сильнее всего алкоголя. Оставалось только ехать рядом в этой тишине, где каждый из нас прятал свою правду.