Огонь

Финрод был весь в крови. Она стекала по его лицу, с его чуть приоткрытых губ, пачкала походную одежду. Тьма в темнице будто смеялась над двумя оставшимися пленниками, медленно, по крупицам, забирая жизнь благородного короля. Берен стоял перед ним на коленях, старательно пытаясь остановить кровь и перевязать рану. Но он понимал, что его другу оставалось немного. Понимал, но не принимал. Хотел помочь, но не мог. - Берен, это не поможет, - слабым голосом произнес Фелагунд, закашлявшись и жмурясь от острой боли. Даже сейчас, когда остались только они двое, он не позволял себе ни единого стона, ни единого слова жалобы. - Поможет, - упрямо ответил человек, продолжая свое занятие. В качестве ткани пошла его рубашка, безжалостно разорванная в клочья. Он горел. Горел тем самым огнем, какой свойственен человеку. Разум потерялся, и в мыслях стучало только одно: «Не дать ему умереть». Он не принимал смерть, как принимал ее Финрод. И не понимал, как можно так спокойно смотреть, когда она уже буквально стучится в твою дверь, чтобы навсегда отнять тебя у тех, кто любит и ждет. - Странные создания вы, люди… - почти восхищенно. Почти без боли. – Я всю жизнь хотел узнать, почему вы горите так ярко. Почему в одном человеке больше жизни, чем во всех эльфах вместе взятых. Что за огонь у вас в груди… - Узнали? - Да. – Сын Барахира вздрогнул. Он никогда не задумывался над тем, почему все так устроено. Но для кого-то это было смыслом жизни: узнать истину, покрытую мраком, сокрытую от глаз всех, кто не готов к ней. Как он мог так слепо не замечать этого взгляда, что жаждал знаний? Как мог не воспринимать всерьез ненавязчивые вопросы на привалах? Эру, что он вообще знал о Финроде Фелагунде?.. Облизав разом пересохшие губы, он тихо спросил: - Почему? - Ты сам должен все узнать. В свое время, - тоже тихо. Эльф смотрел на Берена, но теперь уже не с любопытством новорожденного ребенка, который впервые увидел новую игрушку. Смотрел с пониманием, со свойственной ему мудростью, с отеческим теплом. Человеку же хотелось удавиться от этого взгляда. Потому что он – один из последних. Никогда больше он не увидит этого всепонимающего и всепрощающего взгляда. Никогда… страшное слово. Отчаяние полностью охватило его, как в тот день, когда погиб его отец. Если бы он знал к чему все приведет! Если бы знал, что ценой его похода будут девять невинных жизней. Если бы знал, что ему придется смотреть на умирающего на его руках друга… - Я склоняюсь перед этим огнем, - Финрод даже смог едва наклонить голову, и тут Берена прорвало. Он больше не мог смотреть на эту молчаливую покорность. - Как вы можете, государь?! Этот, как вы называете, огонь, погубил вас! Погубил ваших подданных! Он убивает, как не убивает ни одна стрела, ни один меч! На миг ему показалось, что в глазах бывшего правителя, появились искорки смеха. Его негодование находило отклик в сердце перворожденного, но не такой, как в сердцах людей. Оно его искренне радовало. Не забавляло, а радовало. Светило, как луч последней надежды, как первый луч рассвета, касающийся водной глади. - В этом смысл… - Не понимаю. - Поймешь. - И почему вам, эльфам, всегда надо говорить загадками? – вздохнул Берен, бросив свое бесполезное занятие. Другу становилось лишь хуже. Он смотрел на угасание его жизни и все еще не мог поверить. В груди неприятно щемило. Берен хотел убрать золотые волосы с его лица, стереть кровь с его губ, но не осмелился. В глазах Финрода угасал его собственный огонь, теперь он смотрел куда-то сквозь друга. Смотрел и будто не верил тому, что видел только он один. На губах появилась едва заметная, но счастливая улыбка, с которой он уйдет. - Что вы видите, государь? - Я вижу свет Валинора. Я вижу свет моей… Амариэ, - тихо прошептал он и протянул руку, будто стараясь коснуться своей единственной возлюбленной, что ждет его там, за чертой. Ее улыбка будто слепила, а сияющие глаза заставляли сбиваться дыхание. В следующую секунду сердце остановилось. Рука безвольно упала на каменный пол, а глаза так и смотрели куда-то вдаль. Берен тихо застонал, прижавшись к стене и прижав ладонь к губам, закрыв на мгновение глаза. Он остался совершенно один, но это последнее, что волновало его сейчас. Сердце будто разорвалось, а в груди образовалась пугающая пустота. Он перегорел. Берен больше не чувствовал ничего, кроме всепоглощающего отчаяния. Он не помнил сейчас ни о возлюбленной, ни о миссии, ни о врагах. Все остановилось здесь, в этой темной и сырой темнице. Пересилив себя, человек закрыл Финроду глаза ладонью, убрал с его лица пряди волос и вытер кровь с его лица и рук остатками ткани. Затем достал золотой венец, подобие того, что носил Фелагунд еще в Нарготронде, подарок Лютиэн в дорогу, который он хранил у сердца. Осторожно приподняв голову эльфа, Берен одел ему этот венец трясущимися руками. Финрод был истинным королем, самым настоящим из всех, кого только встречал сын Барахира на своем пути. И умереть он должен настоящим королем. Его должны запомнить величественным правителем, держащим свое слово и готовым рискнуть всем ради своих друзей. - Покойтесь с миром, государь Финрод Фелагунд, - роковые слова, дрожащий голос, неверящий взгляд. И дверь темницы открылась.