Дома

Дин говорил хрипло. — Дом. — Он упрямо тянул его куда-то за руку, и Сэм сам туда стремился, только не понимал, куда и зачем. Он шагнул из темной стены окружения в светлую бездну и оказался придавлен небом. Огромный купол неба: не светлый, не тёмный. Никакой. А вокруг поле, поле, поле... Там, далеко, дом с провалами окон и трубами, а над ним летают птицы, которых не существует. — Нашли, — сказал Дин. Это было настолько не так. Обычно Сэм говорил больше. Но ведь это не было и странно. Это было не так. Ни хорошо, ни плохо — просто есть так, и это было не оно. Умирала паранойя и горела настороженность. Они шли вперёд, скоро оказавшись в вытоптанном круге, и тот самый дом был теперь совсем близко. — Туда. — Восприятие склеивалось: Сэм так и не понял, он ли это сказал, или всё-таки Дин. Братья встали у порога, и дверь медленно и со скрипом отворилась перед ними. Она ждала, приглашала. Внутри было прохладно, и не было ни единого источника света, но он всё равно был вездесущ, сер и лился с самых небес. Полы были не в пыли — в тусклых твёрдых крупицах такого же серого песка, особенно собиравшихся вдоль стен и по углам. Под песком был держащийся века плотный и неровный слой коричневой краски. Сэм прошёл дальше, к одному из дверных проёмов без двери, в комнату, из которой никогда не собирался выходить. Из окон, этих старых ран на стенах, сочился всё тот же серый свет, и на многие мили вокруг было только море колосьев под хмурой ясностью неба. Он пропустил вдох, потому что было ужасно страшно от одной только попытки осознать, что теперь впереди одна только ничем необъятная вечность, константная, такая не похожая на живой, а оттого вечно изменчивый мир. Но страшно быть в тот же миг перестало. Умирали последние сумбурные чувства. Оставались лишь вечные, идущие под руку с окутывающим покоем. Сэм плюхнулся на диван, готовясь провести так тысячи лет в ожидании чего-то, что никогда не наступит, и ещё тысячи, и ещё, ещё и ещё... лишь бы с братом рядом... — Знаешь что, Дин? — Что? — Руки его всё ещё отчаянно пытались нащупать хотя бы нож в кармане, хотя страха за жизнь уже давно не было. Жизни не было тоже. Но старые привычки тяжёлых времён выжигаются на душах калёным железом так, чтобы уж точно всё предусмотреть. Так, чтобы навсегда. Сэм терпеливо выждал, пока Дин уложится на диване и положит голову ему на колени. Старший брат больше не боялся. И ничего ему не мешало больше. — Мы наконец-то дома. И шорохом и гулом и скрежетом рассыпалось всё вокруг. Сэм внизу, Сэм в себе, сидел снова на диване в мотеле, елозил ложкой в тарелке с хлопьями и ничего не видел перед собой. Рядом сидел брат, по привычке закинув ноги на кофейный столик, хотя сколько раз младший говорил ему этого не делать. А теперь чего уж там... Пусть хоть станцует на нём, на этом чёртовом столике. — Ты чего? — поинтересовался как бы невзначай Дин, но Сэм-то успел перехватить обеспокоенный взгляд. — Сон, — коротко ответил он. Ему казалось, что на половину (или хотя бы на четверть) он всё ещё в мире по ту сторону. — Кошмар? — Младший Винчестер увидел, что брат потянулся, чтобы коснуться его плеча, и на какой-то момент им почти завладело дикое желание соврать, чтобы Дин притянул его к себе, шептал на ухо и не ходил к этим дурацким свидетелям, Господи, какая разница, сколько ещё людей убьёт этот призрак, рано или поздно они все умрут. Но вместо этого Сэм только покачал головой. — Нет, это был... Это был хороший сон. Лучший, — он помедлил, — за всю мою жизнь. — И что снилось? — поднял бровь Дин. За плечи он его всё-таки обнял, но усмехнулся нехорошо, кажется, припомнил что-то из тысяч и тысяч иголок грехов младшего брата и решил легонько кольнуть, — как в Раю? У тебя нормальная-нормальная жизнь, а я так и не приехал к тебе, чтобы попросить искать отца со мной? — Нет. — Сэм уже знал, что брат не пытается сделать больно ему; это — лишь особая форма самоповреждения, от которой не избавишься никогда. Маленькие девочки режут и царапают и скребут запястья, а Дин — свою душу. — Мы умерли. Но у нас появился дом. А ты, наконец, расслабился. Ему понадобилось время на выдох и вдох. Очень много времени, целая маленькая вечность. — Я дурак, да? — Нет. — В нём напряжение и настороженность вместо знакомой насмешки. Совпадения абсурдны, а чудес не бывает, так? — Мне тоже это снилось.