Суховей ll История немой любви

Ему было шесть,

когда темноволосая женщина в последний раз провела нежной ладонью по мальчишеской щеке, сухими губами ласково задевая покрытый мелкими крапинками пота лоб. Спустя несколько мгновений статный мужчина, Ясер Малик, управляя местами покрытым ржавчиной транспортным средством, потерял контроль над автомобилем, в результате чего их вынесло на встречную полосу. Последнее, что услышал в своей жизни мальчик — звон разбитого на многочисленные осколки лобового стекла.

Ему было семь,

когда он впервые поймал полный сочувствия взгляд медсестры. По сей день он помнит её тёмную, покрытую глубокими морщинами кожу, седые ломкие кудри и миндалевидной формы глаза — те были наполнены слезами. Трясущейся рукой, не имея возможности произнести ни слова, женщина протянула мальчику записку, где говорилось о том, что единственная выжившая в злополучной автокатастрофе — Триша Малик — не выходя из комы скоропостижно скончалась около двух часов назад. Думаю, вы заметили, что вместо утешающих слов ребёнок получил жалкий клочок бумаги, который, к слову, ему ни о чём не говорил, поскольку мальчик не умел читать. Год назад он потерял слух, благодаря чему окружающим оставалось лишь показать скрытое от посторонних глаз плотной белоснежной тканью безжизненное тело матери. И даже тогда он не понял. Не поверил.

Ему было восемь,

когда обшарпанный приют для детей с ограниченными возможностями распахнул для него свои ободранные двери, едва ли крепившиеся на дряхлых петлях, непрочно вбитых в картонные стены. Зейн получил скрипящую в силу старости койку в угловой, и поэтому самой холодной в здании комнате. Среди неполноценных детей он был единственным, кто отличался национальностью. Парень быстро привык к несладкой, слишком жидкой каше, постоянному отсутствию масла на ломтике своего хлеба — ежели этот грёбаный кусок вообще попадал в его руки — изношенной одежде и драным деревянным игрушкам вместо новых, что имели некоторые его сверстники. Знаете, изгои вообще быстро привыкают к несправедливости.

Ему было девять,

и именно тогда, будучи мальчишкой, он вкусил все тяготы неисправного человека. К сожалению, Зейн слишком рано понял какого это: раскрывать пухлые вишнёвые губы и вместо терпкого медового ощущения внимать ржавый скрип своих некогда ангельских связок; случайно попадать опаздывающему прохожему под ноги и не слышать, как тот язвительно растрачивает себя в оскорблениях. Среди таких же людей, как и он, будь то глухонемая соседка по комнате или же недалёкий водитель автобуса, приписанного интернату, Зейн чувствовал себя не таким, неправильным, не своим. Хочется отметить, пускай и слишком жестоко, но это грёбаное "не" сопровождало мальчишку на протяжении всей его (не)долгой жизни.

Ему было десять,

когда Зейн впервые поцеловал девочку, что была несколько выше, чем он сам. Этот поступок выглядел абсолютно нелепо и можно было бы сказать, что мальчишка таки дотянулся своими сухими, покрытыми мелкими чешуйками ороговевшей кожи губами до мягких и приторно сладких девичьих, однако камень, на котором держался Малик, пошатнулся, в результате чего парень полетел вниз, задевая лишь персиковую щеку подруги. Он робко сделал первый шаг, который несколько позже обернулся долгими годами бесконтрольных издевок и вечно ноющих гематом.

Ему было одиннадцать,

когда тонкие, на удивление сильные руки обхватили загорелое предплечье Зейна, с размаху впечатывая того в близлежащую каморку, наполненную густым беспросветным мраком. Безмолвно подпирая лопатками дальнюю стену, Малик пытался сориентироваться, однако через пару мгновений понуро рухнул вниз, чувствуя чьё-то острое колено в области своего солнечного сплетения. Бледные губы искривились, горло разодрал седой и, безусловно, немой хрип, узкой посадки глаза закрылись, веки задрожали в болезненных судорогах, стоило десятку ударов обрушиться на сгорбленное мальчишеское тело. Он не знал сколько их было, казалось, пара человек, однако всё это не имело ни малейшего значения, пока маленький Зейн пропускал редкие порции терпкого воздуха в серых стенах больничного крыла.

Ему было двенадцать,

когда пара средних лет перешагнула ветхий порог интерната. После долгих разговоров с руководством заведения, ознакомления со всеми требующимися в ходе усыновления документами, их взгляд пал на брошенного судьбой мальчишку, совсем неприметного. Того парня, что слыл в округе игрушкой для битья, не умеющей сопротивляться, но имеющей слишком сильный характер, чтобы сломаться. Новоиспечённым родителям было запрещено длительное общение с ребёнком, однако совсем незаметно женщина, мечтающая стать полноценной матерью для Зейна, во время прощания сунула тому во внутренний карман куртки сотовый. С тех пор мальчик получал каждые утро и вечер сообщения, в которых читались искренние пожелания. Он стал кому-то нужным.

Ему было тринадцать,

мальчишка ласкал кончиками смуглых пальцев своё счастье (оно казалось таким близким) и едва ли верил в происходящее. Зейн слишком быстро и скоропостижно привык к вечному онемению и боли, причинённой сверстниками, к бесконечно ноющим суставам и пульсирующим от напряжения вискам. Буквально перед самым отъездом обстановка накалилась до предела. Малик впитывал все дерьмо, словно губка, не сопротивлялся, не перечил и получал новые травмы, тщательно скрывая их от посторонних глаз. Не поймите его неправильно: парень не сдался, нет. Он проявил невероятное мужество — гораздо больше, чем вы можете себе представить. Ответный удар означал одно: вызов принят, — чего, собственно, нельзя было допустить, поскольку приёмные родители видели в Зейне образцового миловидного мальчишку, и никак не парня, что не прочь замахнуться на другого человека. Веер трагических событий сменил ореол безмятежности, отважности, радости от предполагаемого усыновления — на днях были подписаны последние документы. Малик потерял контроль слишком резко, неожиданно для окружающих, приемных родителей, самого себя. В одночасье жизнь накренилась совершенно в противоположную сторону, когда ненавистные сверстники испоганили парню будущее: объявили того зачинщиком крупной драки, — после чего, к слову, документы об усыновлении были отозваны.

Ему было четырнадцать,

когда его сердце охладело. В одночасье сил не осталось. Зейн не плакал, не закатывал истерик из-за дикой несправедливости, не пытался отомстить тупым сверстникам. И если вы подумали, что он решил дать отпор, то вы оплошали, ошиблись, возложили на его хрупкие плечи слишком обременительную ношу — доверие. И какой бы редкостной дрянью не являлась эта жизнь, как бы она не нагибала, ломала, сжигала со свету, Малик не заслужил ни единого оправдания в свой адрес. Он сдался. Он позволил себя погубить.

Ему было пятнадцать,

и это был тот возраст, когда ты вроде бы не мальчишка, но ещё и не мужчина. Тот возраст, когда пора действовать, пора принять попытки реабилитировать свою личность в глазах окружающих, но ты понятия не имеешь, как поступить правильно. Да и тебя, собственно, это вовсе не волнует. Каждый вызов, брошенный обществу, кажется смелым, каждое грубое слово, адресованное ближнему, кажется нормальным.

Ему было шестнадцать,

когда одеяние ангела сменилось грубой подростковой ухмылкой. Смуглую кожу орошил суховей витиеватых татуированных рисунков, виски были сбриты, в силу давнего шрама в области левой брови перестали расти некоторые волосы. Грифели смольных ресниц отбрасывали пышные тени на угловатые скулы, что подчёркивали вычурные черты худого мужского лица. Именно таким — красивым и отталкивающим, стойким и невероятно разбитым — Зейн предстал на пороге спортивного зала. Он достал из растянувшегося кармана потрепанных серых штанов последние сбережения и записку, что говорила о поставленном парню диагнозе. Грязная ладонь немного подрагивала, когда тренер смиренным взглядом оглядел Малика. Он знал об интернате не понаслышке. Он принял мальчишку.

Ему было семнадцать,

когда босые стопы впервые перешагнули тугой канат и ступили на мат. Это было ночью, зал опустел. В воздухе все еще веяло запревшим потом и липкой грязью. Далеко за окном слыли пьяные крики разгулявшейся толпы вперемешку с редким визгом стирающихся о поверхность асфальта шин, однако парень был не в состоянии услышать это. Натянув посреди небольшого ринга тонкую веревку, Зейн, казалось, впервые почувствовал бешеный бит собственного сердца и редкое, полное волнения дыхание. Маленькая улыбка зародилась в самом уголке пухлых вишнёвых, недавно отбитых губ, стоило приятным воспоминаниям заполнить разум (не поверите, но такие тоже были). Тренеру молодого человека, кстати, было сугубо плевать, что Малик имел дефект, от чего был не в состоянии услышать или хотя бы предвидеть действия противника. Мужчина был невероятно жестоким: давал непосильные нагрузки, сражая парня наповал, благодаря чему мальчишка около двух дней проводил в постели, а затем, играя толстыми желваками на челюстях, превозмогая ноющую боль, возвращался в зал. Он учил Малика принимать тело своего соперника, следить за сокращением мышц и именно так предугадывать его действия. И пускай Зейн не слышал оглушающих возгласов толпы, окружающей ринг, пускай парень не имел возможности раззадорить противника колкими словами, как это было принято, он чувствовал своего соперника и мог предугадать последующий удар. Именно это и было ему нужно — стереть туманную пелену с глаз и оглядеться вокруг.

Ему почти исполнилось восемнадцать,

когда он впервые дал отпор так рьяно, отчаянно и глупо. Так смело и так красиво. Подобного, казалось, никто не ожидал, ровно как и того, что сверстники окажутся поражёнными наповал. Впервые в их грёбаной жизни. И тогда, выпуская из широкой мускулистой груди звериный рваный рык, молодой человек поднялся с ноющих колен и поймал несколько восторженных взглядов, однако один выделялся более остальных — робкий, полный страха, со смесью некоторого облегчения — взгляд той девушки, что давно сводила его с ума. Этим же вечером, нервно рассекая мелкий гравий уголком спортивной обуви, Зейн ожидал девочку подле входа в общежитие. На территории интерната было темно, одинокий фонарь освещал глубину широких трещин, поразивших заасфальтированную дорожку. Копна пшеничных кудрей показалась несколько раньше, чем сама их обладательница. Перри сжимала длинными тонкими пальчиками несколько листов формата А4, которые несли в себе только что распечатанные слова известных критиков на тему творчества Шарлотты Бронте. Молодой человек, сминая собственную уверенность в жилистом кулаке, двинулся вперёд, выходя навстречу блондинке. С неким страхом, остолбенев, Эдвардс поймала заточённый мужской взгляд. Воспоминания о жестокости этого человека претили, предостерегали, вымаливали уйти прочь, но девушка лишь слегка вскинула полый подбородок, в немом молчании спрашивая, что интересует Зейна. Тот же, в свою очередь, на секунду оторвавшись от столь заоблачного и назойливого желания смаковать вкус мягких и нежных девичьих губ, вдохнул новую партию терпкого вечернего воздуха, несколько позже отдавшего колким горьким солодом среди дыхательных путей Малика. Людям с ограниченными возможностями было свойственно передавать свои мысли коротко, быстро и существенно, немой язык не имел вводных предложений, красочных литературных слов, что влекли за собой десятки синонимов и аналогов. Широкой ладонью Зейн неуверенно рассёк ночную мглу: в блике старого томного фонаря тени заиграли на прохладной земле. Длинные пальцы, костяшки которых отливали многочисленными рубцами бурого оттенка, немного подрагивали, в результате чего парень мысленно отчитал самого себя за слабость. Стремительным движением руки Малик подушечками припал сперва к своей статной грудной клетке — в области сердца — отдающей бешеной пульсацией, затем к пухлым губам, где рваное мужское дыхание обдало жаром золотистую кожу, и в самом конце, чувствуя рьяный ком осевших недосказанных слов — тем было не суждено когда-либо прозвучать — молодой человек тыльной стороной ладони прошёлся вдоль локтевого изгиба Эдвардс. Чешуйки ороговевшей грубой кожи слегка царапали молочную кожу Перри, однако для девушки это ровным счетом ничего не значило, пока её бледные тёплые губы касались мужских. Безусловно, Зейн не имел возможности рассказать избраннице о своих чувствах, да и если бы мог, она бы не услышала. Это признание в любви было более интимным, отчаянным, многословным — именно многословным, не удивляйтесь — чем вы могли бы себе представить. Немое "я люблю тебя" крыло в себе разительное отличие от самых музыкальных речей мира: оно играло на затворах твёрдых струн человеческой души.

И не то, чтобы больно, и не то, чтобы воочию; Он просто любил её. Очень.