Сгорит?

От огромных металлических ворот отъехала черная спортивная машина. Почти сразу свет ее фар растворился в темноте, лишь изредка мелькая меж раскидистых елей. Брагинский стоял возле окна и провожал холодным взглядом автомобиль, владелец которого в очередной раз посчитал необходимым без приглашения заявиться к нему гости и в очередной раз напомнить о неправильном существовании России в этом мире. Сжав в кулаке край шторы, Брагинский опустил голову и закрыл глаза, пытаясь хоть немного подавить нарастающую ярость. Альфред… в этот раз он сумел вывести русского из себя. Слава Богу, Ване хватило выносливости не пришибить его прямо на месте. Россия у Америки — кость в горле. Помеха на пути мирового господства. Он один из немногих и даже, пожалуй, единственный, кто хочет и может дать отпор Джонсу и не прогнуться под него. Иван не хочет никому зла, но и свое он в обиду не дает, и это, почему-то, совершенно не нравится большинству окружающих. Как же достал этот американец и вечно поддакивающий ему Евросоюз, от которого, кстати, Альфред еще и «привет» Ване передал в виде негативных отзывов к последним российским политическим решениям. Они все издеваются. Издеваются, да еще и откровенно психом Ивана называют — он часто ловит подобные выражения, которые доносятся из-за его собственной спины. «Псих, да? Псих…» — Наконец-то этот идиот испарился. Как ты его вообще терпеть можешь? Он же… — в комнату вошел Гилберт, но русский отреагировал на его приход и гневную речь гробовым молчанием, при этом все также напряженно поглаживая в руке темно-бордовую ткань штор. Прусс же продолжал рассуждать на тему Америки. — И ведь знает, что бесит, нет, все равно… кстати, что он про Европу чесал? Они опять что-то против тебя мутят? Я… Россия слушал, но не прислушивался к словам Гилберта. В голове рыжими огнями мелькали мысли: «Почему я? Я какой-то другой, раз они меня не принимают? Я им не подчиняюсь, и они… просто боятся меня? Но почему? Я ведь никогда не думал делать им что-то плохое, я хотел с ними дружить, да? Они не должны… и все же боятся? Я силен, да… но… Я и не желал никому из них зла: ни Америке, ни европейцам… Только они мне все время смерти хотели… хотят. А ведь я все равно продолжаю надеяться жить со всеми дружно. А может, я действительно сумасшедший? Меня… нужно бояться? А Гилберт? Он тоже меня боится?» — Брагинский? — Байльшмидт замолчал, удивленно посмотрев на не шевелившегося Ивана. — Ты чего? Тот повернулся к альбиносу. Вид России был каким-то странно задумчивым. Жутким? Возможно. — Они все против меня, так ведь, Гил? Америка, Европа, другие… — русский говорил спокойно, сладким голосом рассуждая вслух. Рассуждая, как будто о погоде, что действительно нагоняло жуть и необъяснимый холодок на спине и кончиках пальцев. — Что? Русский, ты чего? — Гилберт тут же нахмурился, а после глупо усмехнулся, не догоняя того, что несет Россия. — Я не знаю почему, но они не считают и не хотят считать меня страной, вытирают ноги, как о половую тряпку, а потом я же оказываюсь виноватым, — теперь русский говорил это с широкой улыбкой, смотря куда-то прямо перед собой. Зрачки сузились, а радужка потемнела, как будто внутрь холодных глаз напустили дыма. — Вань, не пугай меня, — нервно усмехаясь, сказал прусс. Русский вмиг замолчал и внимательно посмотрел на собеседника. «Не пугай… меня?.. он меня боится. Гилберт меня боится. Это значит я… да, я ненормальный. Я псих! Руки Гилберта задрожали. Почти незаметно, но я чувствую. Это от моего вида? Ха-ха! Он дрожит от моего вида. Мне нравится…» — Вань? — Байльшмидт насторожился, а потом и действительно испугался. Русский, нервно хихикая, сделал шаг в его сторону. Глаза России болезненно сверкали, а от ненормальной улыбочки сердце металась среди ребер, словно в клетке. Хотелось бежать: неважно куда, главное подальше, но получалось только забиться в угол и вжаться в металлические прутья. Еще секунда, и Гилберт уже уверенно свел брови к переносице, внимательно глядя на Ивана. Последний же продолжал: — Все: Франция, Англия, Америка, твой брат Германия… они все искренне считают, что в их проблемах виноват я. Я! Империя зла! Сумасшедший! — русский поднял глаза к потолку и вскинул обе руки вверх в величественном жесте, широко иронично улыбаясь. — А ты тоже думаешь, что я ненормальный? Опустив руки и голову, Россия взглянул на Калининград. Холодные аметистовые глаза были пусты. Все сожгло пламя ярости и безумия. Улыбка сошла с лица русского, заставляя альбиноса уже точно понять, что с Россией творится что-то неподдающееся уму. Хотя последнего, кажется, Брагинский просто лишился. — Сейчас я вспомнил, как впервые привел тебя к себе домой. Они дрожали также… это так кипела ненависть ко мне, да? — прошептал Ваня, указывая глазами на белые руки Гилберта, которые последний тут же сжал в кулаки. — Брагинский, ты чего себе надумал? Приди в себя, — уже серьезно ответил Байльшмидт, стараясь говорить как можно громче и быстрее, чтобы Россия, который был уже в нескольких шагах от него, не успел вбить в свою голову еще чего-нибудь. Ладони альбиноса действительно слегка дрожали, и Гил удивился тому, как Россия это увидел. — И я не боюсь тебя! Рывок, и прусс широко открыл рот, пытаясь вскрикнуть, но горло сжали сильной рукой. От неожиданности Гил потерял равновесие, слегка качнувшись, и тут же попытался глотнуть еще воздуха, чего сделать почти не удалось. Удар. В алых глазах резко потемнело. Россия с размаху впечатал Гилберта в стену и приподнял за шею над землей. От неожиданности мозг альбиноса не успел ничего сообразить, а вот тело отреагировало сразу: голова раздалась звенящей болью, а за шиворот стало стекать что-то горячее. Из стены торчал короткий острый гвоздь, и краем головы Прусс попал прямо на него. Россия не дрогнул. Лишь его разум беспокойно метался в темноте и не мог найти выход из густого черного дыма и огня в голове. Откуда огонь? Просто Альфред, сам того не подозревая, сегодня переполнил чашу терпения Брагинского. А что в этой чаше? Вода? Нет. В ней бензин. А искрой может послужить всего один презирающий взгляд, и принятие его хотя бы неглубоко внутрь себя неминуемо ведет к взрыву. — Гилберт, — угрожающе начал Брагинский, подняв прусса на уровень своего лица. Тот, взяв себя в руки, перестал дергаться и, сжав зубы, открыл глаза. — Я должен соответствовать всему, что обо мне говорят, да? Если так, то я сейчас же пойду и убью кого-нибудь, — русский не повышал голос — говорил в своей обычной манере, вот только слова были насквозь пропитаны чем-то ядовитым. Иван сильнее сдавил горло, пристально рассматривая лицо Байльшмидта, которое находилось в какой-то паре сантиметров от его собственного. Гил, словно рыба, начал глотать воздух, а точнее малую его часть, потому что жесткие пальцы на шее все крепче смыкались, а глаза, в которых сверкал аметист, стали давить гробовой плитой. — Что… ты такое… говоришь? — больше походивший на глухое эхо хрип растворился в полной тишине комнаты. Прусс начал задыхаться, зрачки покатились вверх, и он слабо схватил холодными ладонями руки Брагинского на своей шее. — Ваня… Через секунду Гилберт еще раз тщетно попытался вдохнуть, а затем как-то странно расслабился в руках Ивана и замолчал. Прохладные, словно льдинки, пальцы скользнули шелковой тканью по коже России и безжизненно покатились вниз. За окном послышался вой ветра, мокрый снег стал звонко стучать по стеклу. В этот момент разум Брагинского как будто на мгновение выбрался из того едкого дыма, в котором он потерялся, и до Вани наконец дошло, что он сейчас делает. Словно очнувшись ото сна, Россия вскрикнул, и резко разжал пальцы, быстро отступив на два шага. Гилберт мешком упал на пол и через секунду стал громко кашлять, глотая кислород, которого был лишен. Тем временем со лба Ивана стекал холодный пот, сердце громко барабанило, а лицо побледнело: он только что посмел причинить боль, по сути, самому дорогому из всех, кто был в его жизни. «Боже! Это я? Я же мог… мог убить его… я мог убить Гилберта!» — Гил, — испуганным шепотом произнес Иван. Его затрясло. Он посмотрел на свои ладони, где на кончиках пальцев темнела кровь. Небольшой темно-бордовый развод был и на той стене, о которую Россия ударил Калининград. Боже, там же какая-то железка из стены торчит! — Ваня, пожалуйста, успокойся, — Россия вздрогнул, когда услышал хриплый голос прусса. Тот поднялся на колени, держа свою ладонь на горле. — Ты не… — Гилберт! Что со мной?! — дым снова поглощает, отнимая контроль над телом. Ваня вновь резко налетел на Байльшмидта, но на этот раз толкнул его спиной на пол и сел верхом. Прусс, распластавшись на полу, сощурился от мерзкой, но уже терпимой для него боли. — Я сошел с ума, да? Русский круглыми глазами уставился на него, ожидая ответа. Если бы не буран, который рвал, метал и ревел за окном, то можно было бы услышать хруст костей на запястьях прусса, крепко сжимаемых большими руками. Причем Иван совершенно перестал осознавать, что делает кому-то больно. Очень больно. Байльшмидт немного восстановил дыхание и попытался пошевелить руками, но их держали крепко. Пытаться бороться? Бесполезно. Россию не сломит ничто. Да Гилберт и не хотел. Но, в любом случае, надо что-то делать. Иван больно наваливается ему на грудь, вдавливая чужое тело в пол, от чего дышать опять становилось тяжелейшей работой, но Гил пока справлялся и смог негромко ответить: — Ты просто в чем-то запутался, — Байльшмидт шептал это, глядя в глаза России, потому что нормально говорить не получалось. — Тебе нужно… — Хватит! — жестко заткнул его Ваня, резко опустив голову вниз, чем напугал альбиноса. Брови Гила поднялись вверх, а лицо не то вызывало, не то выражало жалость. Прусс выглядел сейчас таким непривычно слабым, его образ в этот момент ярко отпечатался внутри Брагинского так, что его не смогло затронуть даже бушующие внутри языки пламени. — Ах, Гил, … — русский, пытаясь как можно быстрее встать, теперь уже ненароком, надавил сильнее, от чего альбинос закричал. Вскочив на ноги, русский хотел снова наклониться, чтобы помочь Калининграду. Однако проклятья, которые Иван теперь сыпал сам на себя из-за того, что сделал с Гилбертом, не позволяли даже коснуться его, чтобы не навредить сильнее. Только не сильнее… только не ему… не Гилберту, нет… Россия пребывал в ужасе. В ужасе от самого себя. Или это не он? Но кто тогда? Боже, голова стала раскалываться, захотелось вопить в унисон вьюге за окном. Природа тоже сошла с ума. Снег, дождь, буря, ветер… жуткое начало весны. Брагинский схватился за волосы и, зажмурив глаза, закричал, как раненый зверь, угодивший в капкан, обреченный на погибель. Руки опустились на лоб, ногти впились в кожу и пошли ниже, царапая лицо до крови. Иван снова не чувствовал себя настоящего, он осознал, что опять теряется в каком-то черном эфире, в черной завесе. Горячая алая жидкость пробежала по щеке, скрылась под подбородком, а затем сорвалась и упала на лицо Байльшмидту рядом с губами. Бордовая капля на чистой белой коже Гилберта, казавшейся во мраке помещения мертвенно-синей, почти незаметно завибрировала: Калининград вздрогнул. Дико крича и царапая кожу у висков, Россия попятился назад и отошел от поднявшегося на локти прусса. Усталые гранатовые глаза нашли Брагинского, и душа Гила завязалась узлом. Россия никогда не выглядел так пугающе. Даже во время войн. Хотя, Гилберт подумал, что происходящее с Ваней, наверное, гораздо страшнее, ведь он борется сам с собой, а противостоять врагу, который знает все твои слабые места, все твои страхи — это непостижимо уму. — Россия… — приглушенно проговорил он и протянул ладонь в сторону Ивана, а затем резко схватился за голову. Когда боль немного утихла, прусс стал лихорадочно перебирать в голове мысли о плане дальнейших действий. — Ваня! — Нет, молчи. Молчи, Гилберт, молчи! Заткнись! — голос русского дрогнул. Плачет? Брагинский сорвался с места и выбежал из комнаты, не переставая держаться за голову, внутри которой смешалось все. Гил поднялся на ноги и посмотрел на место, где только что стоял Россия. — Мой Бог… Бежав вниз по лестнице, Иван нервно всхлипывал. Обида, ярость, боль, безысходность. «Они ответят… нужно преподать им всем урок, который они запомнят, … … нет, что происходит? Это не я! … … Что со мной сделалось?! Это они сделали меня таким? Я жалок? … … Я… нет! Остановите это! Остановите! Гилберт, где же Гилберт?!» Русский остановился и вновь вскрикнул, наклонившись вниз корпусом. Казалось, черепную коробку пытаются расколоть надвое. — Ваня, — поймав звонкое эхо все еще слабого голоса прусса, адская карусель мыслей и голосов в голове Брагинского остановилась. Секунд десять стояла тишина. За это время оба человека решили, что будут делать дальше. Прусс, увидев, что Иван направился в сторону выхода из дома, прямо спросил: — Куда ты собрался? — Я убью его, — это звучало так, будто Ваня долго стоял в магазине и вспоминал, что он еще забыл купить, а потом, наконец, вспомнил. — Убью Америку. Да. Тут же Брагинский ринулся в сторону двери. — Ты действительно этого хочешь? — совершенно простой вопрос, однако нутро России содрогнулось. «Хочу? Да, хочу. Но разве можно… Что? О чем я думаю?! Я…, но мне хочется… да, хочется». Русский стоял возле большого окна в широком коридоре. Кажется, буря улеглась. Стояла мертвая тишина, и казалось, что можно было услышать, как стекает капля воды на запотевшем стекле. По полу стали разлетаться гулкие шаги. Брагинский буквально ощутил их своим телом и обернулся. Гилберт плавно шел к нему, не желая совершать лишних движений. — Хватит думать об этих глупцах, Вань. Проблемы кроется в этом: ты слишком много думаешь о них… лучше подумай о себе. Что с тобой сейчас? И я часть тебя тоже… посмотри на меня. Прусс остановился в паре метров от Брагинского и, смотря на него снизу вверх, громко выдохнул. Образ России, освещаемый только пробивающимся через окно светом уличного фонаря, пугал. Русский выглядел действительно страшно: с висков стекали тонкие струйки крови, глаза широко раскрыты, а всегда румяные щеки побледнели… Брагинский же обратил свое внимание на четкие красные следы пальцев на горле, а потом и на запястьях Калининграда. «Я мог лишить его жизни… его… самое дорогое»… Россия, словно вмиг потеряв все силы до последней капли, обессилено упал на колени. — Гилберт, — сбиваясь, прошептал Ваня, судорожно хватаясь пальцами за свое лицо. Прусс тут же подскочил к Брагинскому и схватил его горячие руки своими, холодными, отстраняя их от глаз и щек России. — Гил-л-бе… — захлебываясь слезами, тихо вторил Россия, — я схожу с ума. Всё это… Все они… давят на меня бетонной стеной. Это отношение… оно хуже, гораздо хуже одиночества… Я не хочу этого, я не знаю что со мной… Гилберт… Ваня изо всех сил вжался в грудь альбиноса, скуля словно щенок. Его била крупная дрожь. Прусс крепко обнял Брагинского и, выдыхая через рот, поднял глаза в потолок. Нервы были на пределе. Россия был на грани безумия, и альбинос это понимал. Немного подождав, Гил отстранил русского от себя и заставил его заглянуть себе в лицо. — Ваня, посмотри на меня. Посмотри, что ты видишь? — словно уговаривает маленького плачущего ребенка. — Скажи, что ты видишь? — мягко, но с толикой нажима. Россия посмотрел на Гилберта, хватая воздух ртом. Его зрачки расширились, сердце колотило. На лице, которое минуту назад было бледным, снова загорелся румянец. Яркий, нездоровый, но прусс посчитал, что это, наверное, лучше, чем мертвенно-белый. — Я… — Кто я? Скажи, Россия, кого ты видишь? — Гилберт опустил руки на разгоряченные щеки Ивана и уверенными, насколько он мог сделать таковые, глазами уставился прямо на Брагинского. — Я вижу… тебя… — все движения резко прекратились. Оба мужчины словно в один момент застыли. — Кто я, Вань? Кого ты во мне видишь? — Ты… тот, кто рядом со мной… всегда рядом… — как будто неуверенно пробормотал русский. — Так… еще? Кто еще? — голос прусса звучал как-то монотонно, будто убаюкивая всех и все, до чего мог достать. — Ты тот, кто помогает мне, — казалось бы, тембр альбиноса успокаивает, но русский отвечает на вопросы, наоборот: словно пробуждаясь ото сна. — Ты тот, кому я могу открыть себя, тот, кому я доверяю… — Да, Ваня, дальше, — Гилберт провел ладонями по шее русского и ниже. Россию слегка качало из стороны в сторону, поэтому прусс осторожно поддерживал его за плечи. Наверное, если бы он этого не делал, Иван давно бы уже упал на пол мягкой тряпкой. — Ты тот, кто не бросил меня. Ты… всегда на моей стороне… да? — столько болезненной надежды было в этом вопросе. Словно русский боялся того, что это окажется не так, что Гилберт откажется от него после всего, что случилось. — Да, да, Вань, — мягко. Русскому нравится, когда альбинос говорит так мягко. — А еще я тот, кто любит тебя. И никогда не бросит, слышишь? Ваня. — Гилберт… — напряженный шепот России. — Прости… прости меня. Но все же, человека из пожара можно спасти. Снести с петель все двери, выбить окна… Зайти в горящий дом, получить страшные ожоги, пойти на жертву. Иногда это может сделать совершенно чужой человек: пожарный, вовремя оказавшийся на месте поджога. Но чаще, спасти нас удается именно самым близким, тем, кто знает, в каком шкафу мы, закрыв голову руками, будем прятаться. Гилберт получил свои ожоги. …и вывел русского. Он крепко прижал к себе обмякшего Россию, успокаивающе гладя по волосам рукой, а тот, громко всхлипывая, уткнулся носом в плечо Байльшмидта и молил всех святых о том, чтобы всё это скорей закончилось. Всё, кроме надежных рук Гилберта и его приятных успокаивающих слов. Они не заметили, как за окном вновь поднялся ветер, и разгулялась метель. Двое людей сидели в коридоре на каменном полу и слушали, как бьются сердца друг друга. Слушали и чувствовали. Россия затих. — Можешь встать? — спросил прусс, не переставая гладить Ваню по голове. Россия ответил спустя несколько секунд, приоткрыв покрасневшие глаза. — Могу. Он заторможено оторвался от Гилберта и, судорожными рывками, попытался подняться на ноги. Прусс взял его под руку и помог дойти до постели. — Ложись. Я сейчас вернусь, — Россия покорно делал все, что говорил Байльшмидт. Прусс вышел из комнаты, но через минуту вернулся. Брагинский молча сидел на кровати. Кажется, топливо, заполнявшее чашу, выгорело до капли. Пожар прекратился. Остался один лишь пепел, который лежал на теперь уже совершенно пустой земле. На душе было странно пусто… или легко… русский этого пока не понимал. Единственное, чего ему сейчас хотелось, это забыться длительным сном, упиваясь яркими красками несуществующего идеального мира. — Выпей это, — протянув стакан с мутной жидкостью, сказал Гилберт. — Что это? — смиренно спросил русский. В обычной ситуации прусс язвительно ответил бы что-то вроде: «яд», но не в этот раз. Хотя, наверное, с рук Гилберта Ваня сейчас принял бы даже его. — Успокоительное. Выпей и попробуй уснуть, — ответил он, после чего добавил. — Я посижу рядом, пока ты не уснешь. — Правда? — Правда. Брагинский выпил то, что дал ему альбинос и вскоре уснул. Гилберт сидел рядом, как и сказал, протирая влажным полотенцем лоб и лицо провалившегося в беспокойный сон Вани. — Я тот, кто любит тебя. Помни об этом…