Народ

Его зовут Бен-дам, но он давно знает – пора знать, он не маленький, ему скоро пять лет – что это не настоящее имя. У него нет, никогда не будет, и не может быть настоящего имени, потому что у него нет отца и матери, и некому было взять его на колени и напоить кровью рода, которую надлежит испробовать раньше молока. Он сирота, дитя милосердия, и его имя значит просто «сын крови», то есть – человек. Настоящий человек. Быть человеком – значит говорить только правду, носить одежду из шерсти с неподрубленным краем, вплетать кость прабабки в бороду, если ты мужчина, и кость прадеда в волосы, если ты женщина, блюсти Завет и чтить воду. И еще быть человеком – значит не иметь Изъяна. Потому что человек – отражение Сущего во плоти, и всякий Изъян – оскорбление Сущему. Бен-даму, бывает, говорят, что он дитя милосердия, и что великое благословение для него быть принятым в Народ. И еще ему говорят, что он малах эли, посланник Сущего, и великое благословение для них принять его в Народ. Но чаще ему говорят: «Опять ты изо всего вырос». Или «Очень уж ты смышленый, даже жутко». Или «Сиди тихо, пока я мотаю шерсть». Или «Смотри за козленком, убежит». Другие дети иногда зовут его Ах-канаф, крылатый братец. Конечно, пока взрослые не слышат, взрослые запрещают так его называть, а ему откликаться, потому что это хоть и малая, но ложь. Он никому не брат и никогда не будет братом. Разве только когда вырастет, и сможет стать для кого-то братом обета. И все равно это не то же самое, что брат по крови. Да и неизвестно еще, можно ли брататься с кем-то, если ты и правда малах эли. Кажется, это вопрос, на который не знает ответа даже учитель Элише, а он старше всех в Народе, и никто не хранит в памяти Завет так точно, как он. К нему приходят учиться и слушать даже из дальних племен. Но Бен-даму в голову не может придти обратиться к учителю с такими вопросами. Когда Бен-дам не присматривает за козами, не кормит птиц, не помогает сбивать масло и скоблить шкуры, он сидит там, где его не видно, и повторяет слова Завета. Не чтобы запомнить, слова отпечатываются в голове сами, стоит один раз услышать, и потом не забываются. Бен-дам вообще ничего не забывает, но старается пореже это показывать, все и так пугаются, когда он слишком умничает. Больше всего ему нравится Песнь небесной тверди, больше всего остального, и он повторяет про себя имена. Серафим, о шести крыльях и тысяче очей, чей свет слишком пронзителен для смертных, керувим, о четырех крыльях, поющие каждый тысячей голосов, арелим, хашмалим, элохим... И самые младшие, малахим. Они больше всего похожи на людей, и крыльев у них всего два. Тоже два. Если он и правда малах эли, значит, у Сущего есть для него имя? И еще он разговаривает про себя с золотой искрой, которая ему все время снится. Пока она ничего не отвечает. Спустя пару лет золотая искра вырастает до далекой золотой фигуры. Он опустится на колени, и с трепетом и робостью попросит об этом даре, даре настоящего имени, которое может дать лишь настоящий отец. Золотая рука ляжет ему на голову – от нее исходит не только сияние, но и тепло – и золотой голос скажет, внутри его собственной головы, как и вне ее: «Мой любимый сын, я не смог бы дать тебе имя, лучшее чем то, что ты уже носишь. Даже мне не найти для тебя имени более гордого. Какое более возвышенное и более отвечающее твоей истинной сути имя я могу дать тебе, чем то, что означает «человек»? Во всей Галактике нет более священного имени». И он заплачет, слезами горечи и счастья.

* * *

– Бен-дам, – спросил как-то учитель Йоэль. – Разве тебе не докучают кровососы? Он протянул руку в сторону больших перьев, но не коснулся их. Он избегал их касаться. – Нет, учитель, – ответил ему Бен-дам. Крылья иногда нестерпимо ныли, и холодели до боли ни с того ни с сего или наоборот, горели огнем. Иногда они немели, как нога, если отсидеть, или вдруг становились такими чуткими, что люто жгло от легкого ветерка. И еще бывали сны, в которых крылья наваливались на спину двумя каменными плитам, сдавливая дыхание. Или с них осыпались перья, мучительно сходила кожа, обнажались кости, и терлись со скрежетом друг о друга. Или они превращались в два искореженных, разлохмаченных листа ржавого железа, вроде тех, что Бен-дам видел в проклятых местах. Их острые концы вгрызались в кожу и полосовали ее там, где обычно самые длинные перья оглаживали при ходьбе лодыжки. Сны, только сны, и Бен-дам всегда просыпался, и оба сердца стучали, как бешеные. Только сны. Наутро на лодыжках, сзади, бывали длинные свежие шрамы, которые, как всегда исчезали к полудню. Но нет, никакие кровососы никогда не заводились в крыльях. А Бен-дам отвечал на вопросы, которые ему задавали, как надлежит почтительному ученику. К тому же, это были не самые худшие сны Красные сны были гораздо хуже. Даже хуже черных снов. – Странно, – сказал учитель Йоэль задумчиво, и кивнул на ручных голубей, которые купались в мелком песке. – Все птицы от них страдают. – Едва ли я птица, учитель, – сказал Бен-дам. Он не позволил бы себе так с кем-то иным, но он хорошо знал учителя Йоэль, и знал, что тот лишь рассмеется. – Да уж, Бен-дам. Что-что, а для птицы ты великоват. Учитель Йоэль был моложе всех служителей Сущего, он еще даже не был женат, и отрастил бороду всего в две ладони длиной. В две обычных ладони, конечно, не как у самого Бен-дама. Учитель Йоэль любил вопросы, птиц, особенно голубей, и звезды. Он чертил, когда у него находилось время, карту созвездий углем по шкурке козленка. Он сперва не поверил, что Бен-дам видел вдвое больше звезд, чем другие, даже рассердился, но поверив –обрадовался, и не отпустил, пока Бен-дам не нарисовал ему все звезды, что видел. И не поправил заодно изображения других – хоть немного, а все они были не на своих местах. Рисовать было приятно и было очень жаль, что Завет запрещал изображать хоть что-то, у чего есть душа. Учитель Йоэль застал однажды Бен-дама, пока он поспешно глотал мясо добытого им на охоте льва. Со львов полагалось снимать их пятнистую шкуру, нечистое же мясо зарывать в песок как можно скорее. Отведавший скверного и сам делается нечист, а мясо льва и вовсе ядовито, но голод был слишком силен. Бен-дам вообще был голоден почти все время. Он часто слышал, что нечистого зверя легко отличить от чистого по запаху, но от львиного мяса пахло съедобно. – И тебе ничего не делается, Бен-дам? – спросил учитель Йоэль. Бен-дам торопливо проглотил недопрожеванный кусок и помотал головой. – Смотри, чтобы тебя никто не увидел, – сказал учитель Йоэль. И больше ничего. Его попытаются отравить однажды. Много позже, когда его будут звать Малах-а-Мавет, и Предвестник, и Сын Сущего, и Смерть Чудовищ – много имен, и ни одного настоящего. Это будет сушеный корень змеиного дерева, от которого умирают, задыхаясь в судорогах. Бен-дам почувствует только жжение в груди. Но учитель Йоэль будет из тех, кто разделит с ним ту трапезу. Отравителей поймают: они не будут скрываться. «И смерть не берет тебя, сын погибели», – крикнет Бен-даму один из них. Их предадут суду Народа и забьют камнями. Бен-дам будет смотреть, он начала и до конца. Ему будет достаточно взять самый мелкий камень и бросить, чтобы их смерть стала быстрой и легкой. Он будет стоять в стороне и смотреть, с пустыми опущенными руками.

* * *

Когда ему сравнялось двенадцать, Бен-дам уже перерос всех взрослых мужчин Народа, даже силача Авигдора. Учителя спорили ожесточенно, следует ли допускать его к служению, как полагалось сироте, выросшему при Доме Сущего. Они бросали друг другу стихи из Завета, словно камни из пращи, и растягивали его крылья в сторону, и слушали оба его сердца, и смотрели раз за разом, как затягивается на нем любая рана за время, пока сгорает шерстяная нить, и шрамов не остается. Бен-дам стоял неподвижно, молчал и ждал. Дело решило то, что он был пророком. Слово «пророк» вязалось с ним плохо, пророки – святые, через которых Сущий посылает свет Завета, а не он, не имеющий имени. Но он видел сны, и они сбывались, и он умел понять заранее, когда из туч прольется чистый дождь, а когда отравленный, и чувствовал места, которых коснулось Проклятье, и умел находить заблудившихся овец. О пророческом даре с ним говорил сам учитель Элише, пока Бен-дам сидел на песке у его ног. «Пророчество – нож, заточенный с обеих сторон, и без рукояти» – так он говорил. Знание, которое посылает Сущий, может лишить тебя разума, Бен-дам. Только в смирении спасение от безумия. Ты должен стеречь себя так, как никто другой не будет стеречь, как свирепый пес. Ты не должен давать себе воли. Так же ему говорили давным-давно, в детстве, когда он еще не знал своей силы и сломал руку сыну старой Шуламит, пробуя с ним бороться. Свет, горящий в тебе, принадлежит не тебе, Бен-дам, но Пославшему тебя, говорил учитель Элише. Да, я верю, что Он послал тебя, Бен-дам. Иначе мы отняли бы твою жизнь еще младенцем. Авенир, младший, любимый сын учителя Элише, лучший охотник в Народе, научивший Бен-дама играть на флейте, тоже был пророком. Но он был непочтителен к дару Сущего, и несдержан, и однажды духи пустыни завладели его телом и душой. Его кости были сломаны и выброшены в зыбучие пески, и имя больше не называлось в Цепи Имен. Свою собственную судьбу Бен-дам впервые увидит во сне два года спустя. Он будет стоять в этом сне посреди красных песков, и руки его будут в крови Народа, и кровь Народа будет у него на языке, и кровь Народа будет стекать с его отяжелевших крыльев. Их станет шесть, и тысяча глаз прорежется на теле, и тысяча голосов будет вопить в голове истошным воем. Кровь будет сладкой в этом сне. И некому будет убить его.

* * *

Разоренное стойбище встретилось Народу в трех дневных переходах от священных вод Алой Слезы. Бен-дам увидел его с высоты. Учителя встревожились. Мицфелим не заходили прежде так далеко вглубь земель истинной крови. Из всего стойбища уцелела пара собак и девочка не старше трех лет. Она умела есть ложкой, и одеваться сама, но совсем не говорила, ни слова. Они нашли знаки ее племени, она не могла назвать ни своего имени, ни имени своих родителей, и никто у вод Алой Слезы не признал в ней родни. Поэтому ее стали звать Бат-дам, дочерью крови, и она жила при Доме Сущего. Бат-дам звучало почти так, словно она была ему сестрой. Он боялся, что ее сочтут все-таки с Изъяном, или одержимой, но он не смел касаться ее разума. Одно дело следить за мыслями коз, чтобы понять, отчего они болеют, другое - за человеком, это слишком близко к нечистому колдовству. Но он очень сильно хотел, чтобы она заговорила, и однажды она начала говорить, пока он рядом, пусть мало и неохотно, и все время пытаясь спрятаться ему под крыло. Спустя какое-то время она заговаривает, и когда его нет поблизости. Бат-дам так и не стала ни бойкой, ни разговорчивой. Она любила сидеть, где ее не видел никто, делать простую работу, и напевать себе под нос песенки, которые сама сочиняла. Бен-дам прислушался как-то. Она пела про то, что творилось вокруг, как дул ветер, как лаяла собака, как тянулась нитка. И еще она обращалась к людям, которых точно не было ни вокруг, ни вообще на свете. Бен-дам старался, чтобы никто не оказывался рядом, пока она поет. Но мало кому было любопытно, чем она занята. В холодные ночи месяца росы она приходила и забиралась к нему под крыло. Иногда приносила с собой козленка. У него меньше болели крылья, если она спала под ними, и реже снились красные сны. Бат-дам проживет долгую жизнь. Она умрет, когда ей будет больше пятидесяти лет, от быстрой болезни, которую приносит ветер с проклятых земель.

* * *

Бен-дам знал, что у него никогда не будет ни жены, ни детей, потому что никто не отдаст дочь за него. Но Руах поцеловала его однажды. Она выбежала навстречу в сумерках, озираясь воровато, когда он возвращался из проклятого места. Один и пешком, потому что строго-настрого ему велели входить под кров и за священную ограду костей ногами, как положено человеку. Ей, незамужней, запретно было его трогать, и уж тем более трогать, пока он был весь в крови мицфелим, нечистый, пока не омоется в трех песках. Он отпрянул было, но она сказала «Сядь», и он сел. Руах была высокая, но даже подымись она на цыпочки и заставь его наклониться совсем низко, она уже не дотянулась бы. Когда она поцеловала его, очень коротко, он снова захотел отпрянуть, и крылья беспокойно хлопнули, потому что внутри натянулась, напряглась одна из красных струн. – Вот так-то, – кивнула Руах. – Старые индюки тебе и спасибо-то никогда не скажут. А я скажу. У нее, конечно, никогда не хватило бы духу произнести такое в лицо, но он-то не смог такое бы и подумать. – Не вздумай кому проболтаться, – сказала Руах. Но кому бы он сказал? Руах была плохая пряха, зато пела лучше всех в Народе, и козы слушались ее немногим хуже, чем Бен-дама. «Потому что норов у самой козий, строптивый», говорила ее мать. Это не было правдой. Просто у нее было горячее и большое сердце, и будь она мужчиной, про нее сказали бы, что в ней живет справедливый дух. Руах поцеловала его еще раз, на своей свадьбе, когда ее отдали за учителя Йоэля. Когда настало ей время выбрать, кому передать благословение невесты, она оглядела всех, она вскинула голову под тяжелым убором, и она прошла к нему между двух цепей костров. Ему пришлось согнуться почти вдвое, и замереть так, пока она, поцеловав его сухими губами, сняла с пояса нож, взрезала свою правую ладонь, и провела ею по его подбородку, глазам и лбу. Она стояла совсем близко, и он чуял ее волнение, и ее гордость, и ее упрямство. Счастливец, которому невеста отдаст свою кровь на свадьбе, благословлен удачной и скорой женитьбой, плодовитостью и добрыми детьми. Руах умрет вторыми родами, пять лет спустя. Ее дитя, сын, родится с Изъяном, и его тело сожгут дотла, чтобы не осталось костей. У нее и правда, скорее всего, было слишком большое сердце, он поймет это, когда узнает, как на самом деле устроены люди. Всего лишь небольшой, скрытый анатомический дефект. Его так легко было бы исправить. Старшая дочь Руах, Рагиль, будет воспитываться в шатре родни своей матери. Бен-дам попробует возражать, но ему скажут: «Кто ты ей, безымянный?». Ему нечего будет ответить. Рагиль будет среди тех, кто откажется покидать Баал Секундус и принимать что бы то ни было от пришедших с той стороны неба. Среди детей, которых будут отдавать ему, чтобы он забрал их к звездам, чтобы они умерли и родились его сыновьями, наверняка будут внуки, правнуки и праправнуки Руах. Он пообещает себе никогда не узнавать, кто именно. И сдержит обещание.

* * *

Бен-дам входит в шатер, поклонившись святым костям, и садится на место гостя. Учитель Йоэль и Руах часто принимают так его у своего очага. Рагиль бросает шерстяной мяч, с которым играет, ковыляет к нему, сует ему в руку обмусоленную корку от лепешки и принимается грызть одно из больших перьев. Бен-дам не отнимает. – Дети и звери, а? – усмехается Руах. – Что ты такой взъерошенный? Опять окружили, плакали, молились, тыкали пальцами и надергали перьев? – Жена, – говорит учитель Йоэль с укоризной. – Видели очи, что брали, муж, – пожимает плечами Руах. Они могут препираться вот так долго, и они препираются, забыв о Бен-даме, и она, если уж на то пошло, всегда побеждает. Бен-дам шел поговорить о многом и важном, о совете племен, о всех людях истинной крови, что впервые за тысячу лет должны собраться у Алой Слезы. О том, как ему лучше рассказать им о своих видениях, о пришествии золотого пламени с небес, что все ближе, все ближе с годами. Бен-дам сидит у очага и слушает, как они спорят. Рагиль грызет перо.