А Федька ни при чем

У царя московского на пиру каких только яств нет. И кабаны лесные, целиком запеченные, и лебеди сахарные, и фрукты заморские — все перечислять дня не хватит. Только надоели пиры да попойки князю Вяземскому. Не радуют и девки земские — одна другой краше. Вот и остается — тоску неведомую сладким медом заливать. Авось, полегчает. Царский кравчий, на князя глядючи, усмехается. — Ох, не бережешь себя, Афанасий, — шепчет, наклоняясь, князю на ухо. — Или батюшку моего перегнать хочешь? — Поди прочь, змей, — молвит князь. — Ты государю скажи, что я змей, — отвечает Федька, поводя плечом. Вяземский едва сдерживается, чтобы не сплюнуть. Садится поближе к Федькиному отцу. Данилыч больше молчит, опустошая чарку за чаркой. Вяземский давно знает, что Басманов-старший будет пить, пока не уронит буйну голову на стол. Но вскоре проснется, бодрый, как будто и не было ни вина, ни медовухи. И так каждый раз. Может, его Федька каким снадобьем отпаивает. Он такой: с лекарем дружбу водит, да не просто так. Тот снабжает кравчего разными мазями да притираниями, от которых Федькина кожа пахнет сладко, дурманит головы. Афанасий каждый раз отшатывается, когда Федька проходит мимо — скулы сводит от этого запаха, похотливым огнем члены жжет. Царский пир заканчивается, перетекает в попойку опричников. Несут водку. Алексей Данилыч поднимает голову, жестом подзывает сына. Федька бросает на него надменный взгляд и говорит: — Ты мне не господин, тятенька. Пусть Афоня тебе кубок подносит. Засиделся я с вами. И уходит. Алексей придвигается к Вяземскому. Князь как в первый раз замечает, что редкостная Федькина красота досталась не только от матери. Старшой, пусть и в летах, все еще очень хорош собой. Вяземский задумчиво рассматривает его четкий профиль. — Что уставился, Афонька? Не смотри так, дыру прожжешь. Больно взгляд у тебя жгучий. Ты пей больше, еще не то углядишь. Черти перед тобой не скачут? — Только один, пьяный да старый. — Это ты про меня? — старшой медвежьей хваткой вцепился в князя. — Я старый, Афоня? Я тебе покажу, насколько я стар! — В уме ли ты, боярин? — Вяземский оттолкнул его. — Ты почто мне под одежу лезешь? Все, уймись! Не старый ты, но черт! Убери лапищи! Алексей! Тот поднял глаза: лесной зверь глядел на князя. — Кобель проклятый! — заговорил князь, понижая голос — еще не хватало, чтобы пьяная братия обратила на них внимание. — За кого меня держишь? — Не за кого, а за что, — поправил Басманов. — Не дергайся, Афоня. Не то оторву тебе уд, нечем будет девок крыть. Ульяна не обрадуется. — Ты Ульяну не трогай! — Вяземский хлопнул Алексея по свободной руке. — На что мне Ульяна, коли я тебя потрогать могу. Разве не хорошо тебе со мной, Афоня? Князь изо всех сил старался сохранить невозмутимое выражение лица. Вдруг кто на них смотрит. Удавалось с трудом, ибо и вправду было хорошо. То ли от выпитого его разобрало, то ли проклятые Федькины духи, но твердая лапища Алексея, ритмично орудовавшая в штанах князя, не была ему неприятна. — Ты бы и мне подсобил, Афонька, — пропыхтел Басманов. — С ума сошел? На виду у всех? — Перепились они…, но раз так, мы в закут уйдем. Есть там наверху комнатка одна, мне про нее Федька рассказал. — Иди ты первый, — сказал князь. — Я за тобой. Чтоб не подумали чего. — Ты ж не знаешь, куда, — удивился Басманов. — Пойдем. Там такой ход, что никто не догадается. Скажут, отлить вышли. Комнатушка та была и правда князю незнакома, а он-то считал, что знал дворец, как свои пять пальцев. Значит, не все ему царь доверял, не все… Пока он размышлял о царском доверии и тайных покоях, Басманов, даром что пьяный, успел раздеться донага и лежал теперь на застланной кровати. — Ты, старшой, что подразумеваешь под словом «подсобить»? — недоверчиво спросил Вяземский. — А ты иди сюда и узнаешь, — Алексей похлопал ладонью по перинам. Князь сел с ним рядом, все еще не решаясь раздеться. Кровать под ним жалобно заскрипела. Скрип этот напомнил ему одну сцену, когда-то виденную в доме Басмановых, где он был частым гостем. Тогда присутствовал и Федька. Они как обычно выпивали, в какой-то момент Вяземский вспомнил об оставленной им очередной зазнобе, а Федька фыркнул и кликнул холопа. Тот быстро-быстро закивал, опрометью кинулся из покоев и вернулся вскорости, ведя за собой двух белых лебедушек. — Боярские дочки, — объяснил Федька. — Кому какую? — А что ж себя обделил? — поинтересовался Афанасий? — Устал я, — отмахнулся Федька. — От баб одна головная боль. Девушки жались друг к другу и старались не плакать. Старшой тут же потянул к себе одну из них, споро разоблачился и повалил испуганную боярскую дочку на кровать. Афанасий переводил взгляд с оставшейся ему «лебедушки» на ритмично двигавшийся зад старшого. Кровать под старшим натужно скрипела, а девица, видать, лишаемая в этот момент девственности, хныкала. Федька же поудобней устроился в кресле и велел принести себе винограду. — Что застыл, князь? — обратился он к Афанасию, отламывая черные крупные ягоды от кисти. — Вторая твоя. Вон тятенька старается, словно девку пригвоздить хочет. Смотри, закончит сейчас, будешь один нас развлекать. — Разве не сказано в Писании: «Не обнажай наготы отца своего»? — Вяземский все еще стоял, вперившись в зад старшого. Дался же он ему: зад как зад, небось, седлом отбит до каменной твердости. — Много ты знаешь о нас, князь? — насмешливо поинтересовался Федька, отправляя в рот одну за другой виноградины. — Разве не завещано Писанием родителям не раздражать своих детей? Кто меня царю отдал? Не он ли? А ведь и сам на меня глядит с вожделением. Дело ли это? — Оооох! — взвыл старшой, задергавшись. — Ему все равно кого, — зло сказал Федька. — Девку ли эту, другую… меня ли… Да кто ж ему даст? — Он захохотал, запрокинув голову. — Что стоишь, Афоня? — Басманов дернул князя за кушак. — Или решил, что у нас с тобой вечность на утехи? Скидывай, скидывай порты… Пока князь возился с одеждами, старшой ловко распустил завязки на его штанах, достал князев член, взвесил на ладони. А потом взял его в рот. — Ууу, чумной… — вырвалось у князя. Старшой не ответил, ловко перекатывая языком Афонин набухший орган. Делал он это весьма умело, останавливаясь, когда чуял, что князь готов кончить прямо сейчас. — Ты… Федьку… учил? .. — спросил князь, переводя дыхание. — Этому… учил? — Дурак ты, Афоня, — старшой поднялся и вдруг сильно толкнул Вяземского, опрокидывая того на кровать. — Дураком и помрешь. Князь лежал, ткнувшись лицом в подушку, не видя ничего вокруг. Только слышал, как Алексей смачно плюнул, видимо, себе на ладонь, а потом растер слюну между князевых ягодиц. Вяземский протестующее замычал, но его снова вжали в подушку, не давая дышать. Отдышался он только тогда, когда старшой отпустил его голову и уцепился за бока, сноровисто загоняя член князю в зад. — Чертово племя… — Вяземский выплюнул набившийся в рот пух. — Так-то тебе подсобить надо, Лешка? Содомиты проклятые, что отец, что сын. — Поговори мне, — старшой шлепнул его по ягодице. — Еще не так заправлю. Князь молчал и терпел, вынашивая план мести. Наконец Басманов отлепился от князя, повалившись на постель. — Собака, — прорычал князь, заламывая ему руки. — Собака бешеная! Заправишь мне? А что ты на это скажешь? К его большому удивлению, «собака бешеная» сам закинул ноги ему на спину и подался навстречу князеву уду. Нагло посмотрел в глаза — совсем как Федька. Только глаза у Федьки темные, а у Лешки — серые с синей поволокой. А выражение одно — блудливое и дерзкое. Любить его оказалось неожиданно приятно. Узко и в то же время мягко внутри, гораздо мягче женского лона. Да и в отличие от девок, что большей частью лежали под князем, раскинув ноги, Лешка быстро подхватил ритм его движений, вертел задом, насаживаясь еще глубже, царапал спину ногтями. — Нравится тебе? — спросил князь. — Что ж раньше молчал? — А ждал, когда сам захочешь. Ты не спеши, Афонька, не спеши, я ведь и долго умею, всю жизнь потом вспоминать будешь. А то и снова попросишь. Не попросил. Снова само получилось. Да не по одному разу. Но о том другой сказ.