Федорино горе

Скучно Федьке в Слободе. Даже не столько скучно, сколько противно. Воротит от всего, будто бабу на сносях. Охота опостылела, девок портить бессмысленно — их покорность и страх отрезвляют, как ушат ледяной воды. Уехать бы куда, оседлать коня и сбежать подальше. Хоть бы и в лес. Да сбежишь тут. Государь нынче не в духе, подозрителен сверх меры. Покинешь Слободу — навлечешь беду. Вот, даже срифмовалось от скуки. Надо будет отцу рассказать, его такие шутки забавляют. Стоит Федька на крыльце, крошит кусок каравая слетевшимся птицам. Завидует им. Поднимутся в небо — и поминай как звали. А он здесь, как зверь на привязи. Как собака, по первому зову хозяина должен кидаться. Они и есть собаки — псы государевы, кромешное войско. Лают-кусают, а хозяин скажет — насмерть за него биться будут. Собаки и жизнь их хуже собачей. То ласкают, то бьют. Мнет Федька в руках хлебный мякиш — сыплются крошки. Птицы кидаются на них, крыльями возбужденно хлопают, на спину друг другу прыгают, клювами по голове соседей долбят. Так и люди — даруй их царскими милостями, так поубивают друг дружку за место повыше, да кус пожирнее. Мерзко. Папенька, кобель косматый, сына родного не пожалел, лишь бы к царю поближе стать. Знал ведь, на что отдает. И ведь слышит, как сына величают «Федорой», как насмехаются, но хоть бы слово в защиту сказал. Паскуда. А хуже всех Малютка, рыжий черт. Этот точно своего не упустит. Он один смеет в царские покои вламываться, когда пожелает. А государь терпит — конечно, кругом изменники, а Малюта, бесов сын, бдит. Вот и ночью сегодня явился. Федька как раз государя ублажал, вьюном перед ним вился, прибежал по первому зову. Он по ночам специально не спал: знал, что в любую ночь могут позвать его. Для того и готовился: кожу благовонными маслами умащал, обвивал шею жемчужными нитями. Только государь на его ласки откликаться стал, так нате вам — Малютка рыжий. Скользнул по голому Федору презрительным взглядом и царю говорит, что неплохо бы наедине поговорить. Без посторонних. Это Федька-то посторонний? Федька так и сказал. Не хватало еще по щелчку Малюты кидаться. — Ты иди, Федя, иди, — сказал государь. — Оставь нас. Подобрал Федор тонкую сорочку с пола и вышел. Едва удержался, чтоб дверью не хлопнуть. Как бы н благоволил к нему царь, а меру надо знать. Век у государевой милости короткий. Сегодня гладит он тебя, как любимую собачонку, а завтра пинком во двор вышвырнет, а то и волкам скормит. Ох и тошно! До утра промаялся, даже плакать пытался, да только давно у него слез нет. Почитай, с той поры, как отплакался после первой же ночи в царских покоях. Велел, как рассвело, седлать коня, а чтоб никто ничего не заподозрил, упросил батюшку ехать с ним. Тот поворчал, поломался для виду, но согласился. Сына он любил, Федька это знал. И подозревал, что не только отцовой любовью. Проехались вдоль леса. Полегчало, но ненадолго. Снова печаль грызет Федьку. Нет ему покою. Закончился хлеб. Отряхнул Федька ладони, шуганул птиц — те испуганно взмыли в небо. Только собрался к себе идти, но чувствует — смотрит на него кто-то. Обернулся в гневе, выхватил кнут. И тут же опустил руку. Стоял перед ним дед блаженный. Может, он и не дед вовсе, кто их, блаженных, разберет, но вот бороденка седая, как у козла, а глаза молочно-голубые. Внимательно так на Федьку смотрят. — О чем грустишь, Федорушка? — спрашивает. Федька побелел от злобы — и этот нищеброд туда же! Хотел уже плетей ему отсыпать, да остановился вовремя — себе дороже убогого обижать. Вдруг проклянет. — Ни о чем, — отвернулся от деда, за перила резные ухватился, чтобы уйти. А нищий его за рукав хватает. — Ох, горька вода в твоих реках! И осушить некому, — и тянет за рукав, тянет. Федька поддался, спустился на землю, встал перед дедом — тот его выше оказался. — Бедное дитятко! Дай я тебя пожалею. Никто не жалеет, а я поплачу с Федорушкой, — и по голове заскорузлой ладонью гладит. А Федька стоит столбом, и слезы по щекам катятся. Горькие. Холодные. Льются и льются. — Хватит! — хрипит он. — Пусти меня! И вырываясь, опрометью бежит в свои покои. Накрепко запирает двери и кидается на застланную соболями кровать. Тычется лицом в шелковистый мех, как щенок слепой в брюхо матери, и горько-горько плачет, пока не засыпает без сил. Он потом искал того нищего. Не зная, зачем. То ли отблагодарить, то ли попросить, чтобы он еще раз его приласкал-пожалел, то ли просто заглянуть в эти голубые глаза. Да только нигде его не было. Мало ли нищих на Руси.