И про старуху бывает порнуха

А я все вижу! — младший брат высовывает нос из-под одеяла. — Спи! — Все вижу и тятеньке скажу! — Спи, говорю тебе. Вот же глупый телятя… — Кто глупый? — брат не унимается. Голосок у него тонкий, как у котенка. — Я или тот, кто себя за письку дергает? — Пискнешь — подушкой придушу! — обещает старший, на миг прекратив увлекательное занятие. — Тятя! — малой ковыляет в сторону двери. — Федька меня обижает! Отец является незамедлительно. Слух у него как у зверя лесного. — Сам дрочит, а меня убить грозится! — жалуется вредный брат. И тут же получает отцовский подзатыльник. Малой принимается рыдать, а Федька сжимается на своей кровати в ожидании своей очереди. — Марш в постель, — бросает отец младшему сыну, трущему глаза кулаком для пущей убедительности. А сам садится на кровать Федора. Заглядывает под одеяло. Все, пойман Федька — доказательство торчит предательски и падать, похоже, не собирается. — Ты чего, Федюша, — отец гладит старшего по голове. — Гнева моего испугался? Фу, глупый какой. И бросает младшему: — Он так делает, потому что растет. Посмотрю я на тебя в его годы. Спать и чтоб до утра я тебя не видел и не слышал. Федька дожидается, пока дверь за отцом закроется, а младший перестанет ворочаться в своей кроватке, и продолжает начатое. Ох, и сладко! Сладко… в отрочестве он старался закончить быстрее, чтобы только утолить голод, а теперь напротив, хочется ему, чтобы подольше эта мука райская не кончалась. Пальцы у него нежные, чуткие, словно не воин он, а музыкант. Вот так, теперь соски. Твердые, как горошинки. Бедра рефлекторно сжимаются, меж ягодиц стекает пот и чужое семя. Удержать его, не дать вытечь. Он, словно в бреду, шепчет, сам едва разбирая. — Вот так…. Вот… возьми же… дай, дай мне его… а-ах… Передохнуть, спешить некуда, до утра далеко. Память коварно подкидывает картины одна другой жарче. Рука замедляет движения — еще рано. Палец касается заднего прохода — там все так гладко, так нежно… Стоит потерпеть раз в неделю, когда слуга выщипывает волоски, а потом мажет розовым маслом. Разогретым же душистым маслом Федька смазывает проход внутри, перед тем, как идти в цареву спальню. Там, внутри, тоже все должно быть чистым. Для этого Федька ходит к немецкому лекарю, тот промывает ему кишки водой — новомодной штукой под названием «клистир». Он и посоветовал. И пока Федор подставляет зад серебряной трубке, лекарь говорит: — Прекращали бы вы свои противоестественные забавы, Тео. Себе же вредите. Попросите государя вас отпустить. — Отпустит он меня, как же, — Федька жмурится, когда теплая вода струйкой льется в его тело. — До самого погоста отпустит… — Хотите, я дам вам снадобье, Тео? — врач смотрит серьезно, кажется, не шутит. — Держите его в укромном месте. Это на тот случай, если государь перестанет к вам благоволить. Действует быстро и почти безболезненно. Вы ведь не всегда будете молодым. А царь, как мы оба знаем, ищет новую жену. Он не говорит, для кого это снадобье: для царя или самого Федьки. Мол, решай сам. Федька отказывается: врач может и выдать. А еще, чтобы наверняка, он ходит к бабке. Та ворожит на удачу. Правда, сначала чуть не зарубил ее Федор. Явился к ней первый раз, осклабилась старая ведьма: — А, подстилка государева явилась. Чего тебе, Федорушка? Сурьмы аль белил? — Убью, кикимора! — Тише-тише, какой прыткий! — старуха мелко хихикает, обнажая гнилые зубы. — Убьешь, Федорушка, я тебе потом за гробом являться стану. Кровь твою молодую выпью. Что, стал Ивашка на сторону глядеть? А ты хвостом усердней верти, задок подставляй. Он у тебя сладенький, задок-то… Федька кипит от злости, но сдерживается. — Мы о деле говорить будем или ты дальше станешь меня поносить? — Знаю, что за дело у тебя… — старуха копается среди горшков на криво прибитых полках. — Хочешь, чтоб приворожила я его… Да только опасно оно, да-а… Приворожу — захочешь от него уйти, да уйдешь в могилу. К тому же знаю, у него свои вещуньи есть, мигом на тебя покажут. Так что, не обессудь, Федорушка, только сурьмы и белил дать могу. А дальше сам, сам… И вот еще что… Бабка подскакивает к Федору, заглядывает в глаза, дышит смрадно. — Когда цареву дуделку сосать станешь, глотай все до капельки. Монаршье семя великую силу имеет. Федьку аж в жар от стыда бросило. Многое с ним царь делал, но вот чтобы удом в рот… не было такого сраму! Выбежал он от бабки, кошель с золотыми монетами швырнул в открытую дверь, на коня вскочил и помчался в Слободу. Только вскоре, в очередную их ночь, сам на колени встал, сам губами коснулся. Вобрал все до капельки, как старуха говорила. Царь, расслабленно улыбаясь, взял Федькины волосы в горсть, притянул к себе. — Кто учил тебя, говори? — Никто, я сам! — дернул белым плечом Федор. — Тебя, соколик мой, ублажить хотел. Скажи, понравилось ли? Через минуту он уже был распластан на парчовом покрывале, больно царапающем обнаженную кожу, и вскрикивал от каждого толчка. — Так, соколик мой, так… — карие Федькины глаза влажно блестели. — Еще сильнее, не жалей свою Федорушку… Знал он, что голос у него певучий, для слуха приятный, царю слушать, как он стонет и страстные слова говорит, только в радость. Да и сам Федька заводится, ярится все больше, как кукла тряпичная в его руках — до того хорошо. А потом и самому в охоту стало жезл мокрый губами обхватывать. Научился он языком вертеть по-всякому, зубами чуть прикусывать. Почти каждую ночь стал его к себе царь звать. А то и днем разрешал Федюше из волшебного источника напиться. Но приятней всего Федьке, когда его как девку сношают, порой в женский сарафан нарядив. Малюта рыжий раз увидел, хмыкнув, сказал: — А провинится Басманов, мы его на кол посадим. Вот как задком играет. Так пусть людей на площади потешит. Ух… вспомнил рыжего урода и отпустило чуть-чуть. Яйца так напряглись, что тронь — звон до Москвы пойдет. Рука ласково гладит дружочка, давит пальцами в нужных местах… хорошо… светлеет за окнами. Теперь можно. — Давай, давай, соколик, солнышко мое, порви меня — все равно твоим буду! Звездочка моя ясная, никого в мире краше тебя не найти, поцелуй меня, грешного твоего слугу, твою женушку единственную… заполни меня до краев, чтоб дождем на нивы излиться… солнышко… Рука устало свешивается с постели. На животе — перламутровые капли, застывают, теряют тепло… Вытянувшись, он лежит на мехах, тело все еще подрагивает. Сладко…