(dont) bite

Мать родила меня слишком поздно и хотя я был её точной копией (а в народе говорят, если сын уродился в мать, то счастливым будет), любить меня она не собиралась. Мы ходили кругами по лесу наших отношений и никак не могли отыскать светлую поляну, усыпанную цветами-нежностями. Мой отец безбожно пил, надираясь каждые выходные. И только в эти страшные дни, лицо его, обычно хмурое и серое, расплывалось в засаленной улыбке, и он готов был работать дальше, дабы купить свой эликсир вечного счастья. От него я унаследовал лишь группу крови, форму бровей и ужасный характер затворника. Я был частой причиной ссор и частым их наблюдателем. Я учился, как лучше держать удар, как сильно и болезненно его нанести, в то время как отец лупил мать. Угрызения совести я не испытывал, но ощущал раздражающее чувство в груди, и чтобы избавиться от него кричал и плакал. В один их таких дней мать посмотрела на меня взглядом, полным ненависти и смирения, и я понял, что мне лучше так никогда не делать, а затем тихо прикрыл дверь, отправившись в сад. Как пелось в какой-то песне «любовь — это полное отшельничество». И я был таким полным отшельником, с любовью в груди. Я был готов подарить свои чувства кому угодно, и тогда мать подарила мне книгу. Мне было семнадцать, когда за окном падал хлопьями снег, а моя мать закрыла глаза навсегда. Отец после этого потерялся в четырёх стенах их спальни, а я, осторожно закрыв ему дверь, уехал их города и мотался по округе, пока не снял квартирку в богом забытом месте и не пошёл работать в соседний книжный магазин. Мне тогда едва стукнуло двадцать. — Будешь делать мне деньги, Северус Снейп, тогда и поладим, — с такими словами мистер Олливандер взял меня к себе. Работа была не пыльная, хотя самой пыли в магазинчике было много. Книги я любил до безобразия, так что согласился даже на низкую ставку. Квартиру я снимал в доме напротив, благо мало кто лелеет мечту поселиться на Ноктюрн аллее. Мои соседом бы Гораций Слизнорт, круглый невысокий старикашка, с редкими волосами и неподражаемым эгоизмом, полная моя противоположность. Я был худым, с длинными черными волосами, сгорбленным носом и ненавистью ко всему реальному миру. Волосы я обычно убирал назад, сливая их в причудливый узор из кос, перьев, нитей и бусин. Я давно уже подумывал заплести дреды — моешь редко, расчесывается не надо, но все никак не мог решался. Мы с Горацием сдружились, если можно назвать наши отношения дружбой, ведь я никогда до этого не общался так близко ни с одним человеком. Гораций обучал меня всему что знал, давал мне старые университетские книги, проверял задания и объяснял многое из того, что я не знал. Моей задачей стало кормление и выгул его кошмарной собачки Кричера, покупка продуктов и усердное запоминание всех слов соседа. Я занимался в свободное от работы время и, спустя пару месяцев, мог обогнать в знаниях любого студента-выпускника. Через год работы я притащил потрёпанный диван и кресла к нему — забрал у своего богатенького дружка — единственного человека, кто смог ворваться в мой собственный мир извне. Его звали Люциус Малфой, он был потомственным аристократом и часто покупал у меня книги для своей невесты. Нарцисса была умной и начитанной девушкой, не интересующийся модными шмотками и толпы поклонников, ходивших за ней, одаривала лишь холодным взглядом серых глаз. Люциуса она заметила только тогда, когда он подарил ей одну из тех ветхих книг, датированных годом издания печатного станка. Я был шафером на их свадьбе. А после брошенных Люциусом слов, что он покорил Нарциссу книгами из нашей лавки, дела пошли в гору, и Олливандер расщедрился на небольшой ремонт и крепкий журнальный столик. Жизнь моя проходила спокойно и безрадостно — именно так, как я и люблю. Я читал книги, иногда продавал их разным людям, чьи лица сливались для меня в одно, был хорошим работником и учеником, пока однажды в нашу скромную книжную лавку не заглянула удивительная девушка — Санта Джема Беренман.