— phantom —

Я помню тот день, когда мы решили, что быть подальше друг от друга, возможно, будет лучшим выбором. Влажная гниющая листва под ногами пахла добрыми временами, когда я ещё не родилась. Твои глаза впервые за последние годы выражали стойкую уверенность в том, что ты собирался сделать. Я же ковыряла пяткой землю, впервые в жизни чувствуя что-то похожее на сладкую горечь. Ты — человек, подчинённый своей природе, — учился противостоять судьбе. Я — избалованная девчонка, — училась плакать, сохраняя хладнокровие в глазах. Возможно, в тот момент я в первый раз почувствовала себя по-настоящему тёплой, несмотря на всю холодность ситуации. Я знаю, ты не любил меня так естественно, как мог полюбить кого-то, кто был бы живее меня. Я знаю, моя душа была наполовину холодна так же, как и мёртвые тела моих родителей. Я знаю, моя бесконечность не была равна нашей возможной бесконечности. Ты посмотрел на меня таким взглядом, словно нарочно желая вывернуть мне душу наизнанку, и тихо прошептал: «Ты же знаешь, Ренесми, ты же знаешь». И эти слова разошлись по всему лесу гулким эхом, быстрой волной возвращаясь ко мне и остервенело давя на барабанные перепонки. Конечно, я знала. Ты был узником на цепи, Джейкоб, и только я могла прекратить твои мучения. Только я могла освободить тебя. Верхушки елей тревожно качались, когда ветер пытался убаюкать природу, даря всему окружающему пространству тихий покой и сладкие сновидения, накрывая резервацию мягким одеялом плотных туч. Ты смотрел мне в глаза, кажется, будучи не в силах больше терпеть моё молчание. А мне было нечего сказать. Гниющая октябрьская листва засасывала подошвы моих ботинок, когда я медленно подходила к тебе. Неуверенно притронувшись к твоей щеке рукой, я не показала тебе ничего: ни одного счастливого момента из множества тех, которые когда-то ты так щедро дарил мне. Ты разбил мне сердце, и я хотела, чтобы ты это чувствовал, когда я уходила, оставляя тебе вместо доброго прощания одну только пустоту. Я оставляла после себя пустоту, потому что наши счастливые воспоминания на самом деле были только моими — это всегда был не твой выбор. Я знаю, Джейкоб, твоё сердце было разбито давно, но моё появление в этом спектакле страдальцев уничтожило тебя окончательно. Ты больше никогда не был по-настоящему жив, а я стала фантомом собственной матери. Фантомом того, чем ты никогда не обладал. И это раздирало тебя изнутри каждую секунду, когда ты слышал, как я дышу. Дышу по-настоящему. Дышу за другого человека. Это разрывало тебя, и в твоём измученном взгляде волнами холодного моря плескалась скорбь по несбывшемуся. И, знаешь, я ушла, потому что не хотела бороться. С годами твои чувства стали и моими тоже — с тех пор я никогда до конца не чувствовала саму себя. Зудящее ощущение предательства — это ли ты ощущал последние пятнадцать лет?

***

Знаешь, я ведь жила. Без тебя, без семьи. Смотреть в глаза матери, в которых отражалось желание вернуть хоть что-то человеческое, было отчего-то до боли иронично. Моё отражение в её глазах — её несбывшееся будущее. Я могла удержать её человечность, которой оказался ты, Джейкоб. Могла, но не решилась. И, возможно, она не решилась простить мне этого. Мир был большим, и я хотела увидеть его. Я не боялась, когда коротким взглядом окидывала дом, в котором прошла вся не моя жизнь. Я не боялась, когда отворачивалась от своей старой жизни, не оставляя на память ничего ни себе, ни моей семье. Я сожгла всё, что когда-то было моим. От меня не осталось и следа. И теперь я почти не помню их лица, но твоё, Джейкоб, твоё не даёт мне спать спокойно даже сейчас. Гниющая листва под ногами словно не давала мне уходить, но впервые в жизни я делала то, что считала правильным, и ничто не могло меня остановить. Я не торопилась: разрывать свою жизнь на две части оказалось сложнее, чем я думала, и с каждым шагом я чувствовала, что грусть, поселившаяся так давно в твоей душе, теперь щипала мне глаза. И я плакала навзрыд, потому что знала, что меня никто не услышит, возможно, втайне надеясь, что меня всё-таки остановят. Но не остановили. И больше я никогда не возвращалась к первой части.

***

Моя вторая часть была странной, Джейкоб Блэк, и никогда не была правдивой. На протяжении этих лет я строила красивую иллюзию, чтобы красиво в ней умереть. В один из долгих пустых дней я поняла, что теперь моя жизнь не вечна. Наша возможная бесконечность оказалось не бесконечной иллюзией даже для меня. Знаешь, теперь я чувствовала то, что чувствуют люди. Эта жизнь была не так уж плоха, когда я не замечала, как очеловечивается моё тело. Работать официанткой в утренние смены в чахлом городке было не так уж и плохо, когда он рассматривал меня из-за своего столика. Утро в этом месте всегда было волшебным, потому что в те минуты никто не вспоминал о моём прошлом. Он тоже. Он сказал, что моя кожа слишком бледна для моей сущности, я сказала, что его глаза слишком красные, чтобы игнорировать это. У него не было имени, и он всегда забывал моё, и с тех пор мы держались друг друга. Мы жили в заброшенном доме на отшибе города; он курил сигареты, никогда не чувствуя их вкуса, и выращивал садовые цветы под окном моей комнаты. Он думал, что я умираю. Я знала. Он расчёсывал мои волосы, когда я чувствовала себя немного разбитой. Он жил через стену от меня, и иногда ночью мы выстукивали костяшками по бетону мелодии своих любимых песен. Знаешь, Джейкоб, я ведь разрушила его жизнь. Спустя десять лет и два дня после моего ухода от старой жизни он смотрел, как я пустым взглядом рассматривала своё будто потускневшее отражение в зеркале ванны. Он медленно подошёл ближе и заплёл мне косу, ловя мой взгляд в отражении зеркала. Его алые глаза были молчаливы, как и он сам, и я всегда чувствовала неуклюжий подвох в этом. Не отрывая взгляда, он прошептал: «У него свадьба через три дня, скоро родится первенец». Мои чувства, эмоции давно умирали, и я не хотела больше плакать. Я протянула ему ножницы, и он без колебаний отрезал только что заплетённую косу. Это был последний раз, когда я слышала каждый звук в мельчайших деталях. Это был последний раз, когда я пила кровь. Спустя пять лет после твоей свадьбы я пила сухое красное вино в полном одиночестве. Он подарил мне кошку, и, смотря на её маленькое тельце, я чувствовала себя ещё более человечной. Её звали Миа, и она была единственной из нас, кто имел имя. И я плакала. Возможно, это было из-за вина. Возможно, из-за того, что до боли живая Миа тихо мурчала во сне, лежа на моих коленях. У тебя родилось ещё трое детей. У меня оставалась пустота нашего прошлого. Я рада, что ни одно из их имён не напоминает моё. Запечатление глупостью растеклось по твоей крови, но не добралось до сердца. Я рада, что ты оставил всю горечь позади. Но мне жаль, что я навеки связала себя с тем, что забыл ты. Миа прожила семнадцать лет, восемь месяцев и три дня. Наверное, это была самая страшная потеря в моей жизни. Я прожила ещё сорок лет. Мне было шестьдесят, когда он окончательно понял, что моя жизнь не вечна. Я не старела, но умирала, и он находил это ироничным в перерывах между своими истериками, которых я никогда не видела. Я разрушила его вечность. У нас не было денег, и теперь он совсем редко улыбался. Жизнь не шла под откос, но она заканчивалась. Он почему-то находил это грустным. “ Зелёное кресло немного напоминало мне о вечно молодых лесах Ла Пуш, словно короткие минуты счастья были действительно счастьем. Я тонула в мягкой обивке уютного кресла, впервые в жизни желая распрощаться с иллюзиями. Здесь всё напоминало о том месте, где меня любили. Забавно думать, что спустя столько лет это на самом деле может волновать. Я не помнила лиц своих родителей, в моей голове они отпечатались лишь тонкой рябью идеальной жизни, которая незаметно стала идеальной ложью. Он взял мою бледную руку и коснулся холодными пальцам моих прикрытых глаз. Он, не отрываясь, смотрел на меня, вытаскивая из кресла. Я знала, он считал мой пульс каждый две с половиной минуты, хотя никогда в этом не признавался. «Пойдём домой», — тихий шёпот на ухо. Забавно, но мебельные магазины теперь казались роднее всякого дома. Он заправил прядь коротких жидких волос мне за ухо, и мы медленно пошли туда, куда никто не хотел возвращаться. ” Когда Миа была жива, я помню, она всегда была около меня. Она спала около меня, доверчиво прижимаясь тёплым боком. И я полюбила тепло, полюбила чужое тепло, которое согревало меня. Остыть я успела бы после смерти. Волосы выпадали клоками, а кожа становилась неестественно прозрачной. «Ты гниёшь. Изнутри. Я чувствую этот запах», — говорил он, холодной ладонью проводя по моей шее, задерживаясь на пульсирующей жилке. Он проводил своей рукой по моему плечу, медленно опускаясь к предплечью, коротким сухим прикосновением задерживаясь на запястье. Теперь он считал мой пульс каждые две минуты, прислушиваясь к биению моего сердца — это был единственный издававшийся в нашем доме звук. Иногда он подолгу смотрел мне в глаза снизу вверх, когда я сидела в кресле, а он – около моих ног, каждый раз повторяя: «Я могу спасти тебя» и получая в ответ лишь безразличное: «Кто сказал, что я нуждаюсь в спасении?» Возможно, смерть и была спасением; я не искала жизни. Я гнила. Теперь я чувствовала это, теперь мне особенно не хватало того крошечного тепла Мии, спящей под боком. Жизнь теряла свои краски. Я больше никогда не видела чётко. Утро было окутано в мягкий туман, когда он сказал, что ты умираешь. Я слышала твоё последнее дыхание: ты дышал хрипло; ты был так слаб, что я немного расплакалась. Не думала, что увижу тебя снова. Не думала, это будет последним разом. Обрыв в Ла Пуш был всё ещё таким же неприступным, как и раньше. Морской ветер свистел, снося меня с ног, будто желая прогнать меня прочь. Мне было холодно и невероятно тоскливо. Я умирала, в конце концов. Но здешний ветер всё с тем же упорством напоминал мне о далёкой юности. Твои внуки смотрели на меня издалека, не до конца осознавая, кто я такая. Они смотрели мне в спину и будто нечаянно прожигали своими взглядами во мне дыры. Дикая горечь хлестнула меня по лёгким, и я обессилено рухнула на колени, пряча лицо в ладонях. Всю свою жизнь я была такой глупой. Забавно думать, что твои внуки могли быть и моими тоже. Твои похороны прошли тихо. Было странно видеть тебя мёртвым: даже сейчас ты казался живее многих. Да, я помнила каждую твою черточку, но я не помнила того, как ты смотрел на меня. Видеть твои глаза, теперь навсегда закрытые, было невыносимо. Я стояла в стороне, и Леа, всё такая же прекрасная и сильная, несмотря на свой возраст, смотрела на меня и измученно улыбалась, и слёзы незаметно застили мне глаза, пока я улыбалась ей в ответ, улыбалась на прощание.

***

Я умерла спустя три месяца и двенадцать дней после твоей смерти, Джейкоб. Знаешь, в те моменты, когда моё тело медленно догнивало, я чувствовала себя молодой. Я хотела жить, хотела видеть и слышать. И я хотела быть счастливой. В тот момент я была молодой, и мне было немного жаль прощаться со своей бесконечной юностью. Но, в итоге, знаешь, я поняла — лучше умирать молодым, чем не умирать вообще. Он проверял мой пульс каждые полторы минуты. Слушая удары моего сердца в последний раз, он не успел досчитать до обычной цифры. Моё сердце замерло на пятьдесят шестом счёте, и я больше никогда не сделала спасительного выдоха. Спасительного для него. Я раздробила его каменное сердце на мелкие кусочки, когда он холодными пальцами закрывал мне глаза вместо того, чтобы просить открыть их, как он делал раньше. Он не хотел меня трогать: теперь моя кожа представлялась ему слишком холодной, и ему словно казалось, что это была больше не я. Джейкоб, нас похоронили в разных могилах за сотни миль друг от друга. Мы прожили разные жизни, и ты не узнал меня настоящую, и я не почувствовала твоей любви. Но, в конце концов, я рада, что всё вышло именно так. Мы не должны были быть вместе, и нам хватило духу это принять. Он похоронил меня во дворе нашего дома рядом с Мией. И я думаю, он плакал, плакал по-своему, без слёз, когда выкапывал мне могилу. Теперь ему интересно, могу ли я заставить гнить его, несмотря на то, что он давно умер. Ему интересно, заразно ли умирание, когда он каждое субботнее утро приносит на могилу цветы, которые до сих пор выращивает под окном моей комнаты. И иногда его сгорбленная спина и застывшее на губах «я люблю тебя» говорят о том, что он давно заражён.

***

Ветер в Ла Пуш казался ласковее, когда я его чувствовала. Когда я стала бестелесной оболочкой, меня окончательно приковало к этому обрыву. Каждую секунду я становлюсь очередным промозглым порывом ветра и каждой каплей холодного дождя, который капает на седые волосы Леа, приходящей сюда каждый четверг на заре. Я слышу убаюкивающий шум волн в море и надеюсь, что однажды он усыпит мою душу и подарит ей покой. Но мне никогда не освободить тебя, Джейкоб.