Прекрасно тело мужское…

Брайан не любит этот день. Первый раз «не любил» в 25 лет, но в последние годы прибавился еще и страх перед… уже случившимся и поэтому неизменным. Если бы кто-то сказал ему, что календарная дата может восприниматься не только «точкой отчета в сторону смерти», но быть предвестником тупой боли в затылке – высмеял бы. У Брайана Кинни не бывает лесбийских рефлексий. Брайан Кинни не мыслит словами «предчувствие», «неизменность», «отрицание случившегося». Брайан Кинни - действует, решает и действует, забирает и действует. Только так. Но как действовать, если который год за сорок восемь часов до начала «этого дня» внутри начинают звенеть и морозить кубики льда, а воздух вокруг вибрировать от «Happy feet high heels». Взгляд – цепляться за все белые пятна, мозг - простреливаться картинками. Невозможно контролировать, невозможно изгнать, запереть, обматерить, выставить пинком, невозможно даже позорно сбежать. И остается только терпеть холод, бояться и яростно трахаться. За двое суток до и в этот день Брайан или не выпускает Джастина из рук, или уходит из дома. Если вместе - их секс мощный и громкий, напористый и жесткий, долгий и глубокий. Брайан выставляет его подобно щиту между ними и этим гребанным предчувствием. Если уходит, - Джастин молчит, все понимает и ни о чем не спрашивает. Джастин все принимает. Тейлор – в чем-то Кинни… …Открывая дверь в ночной лофт, Брайан отмечает, что до 00.00 еще два часа. Усмехается, представляя удивление Джастина, - вместо шести утра партнер прибыл к любимому… любимой кровати в десять вечера накануне. В квартире – тишина. И полумрак. …Джастин спит. Странно, что в такое время, но все может быть. Брайан останавливается в дверях спальни, опираясь одной рукой о косяк, указательным пальцем второй поглаживает губу, - и смотрит, не отрываюсь смотрит. Джастин спит. Лежит на спине, подогнув ногу, простыня сбилась, прикрывая лишь верхнюю часть бедер. Тело словно гипс в голубоватом отблеске, но гипс - дрожащий, податливый, горячий… Запрокинутая голова, точеная линия скул, резкий контур уже не юношеского подбородка, полуоткрытый рот и губы… губы… губы… Они тянут к себе, они, даже неподвижные, кричат «возьми, целуй». Над виском смешным вихром приподнялась прядь волос и Брайан уже знает, что сейчас сделает: присядет и проведет по нему языком. Потом опустится губами по щеке к шее, плечу, наискосок пересечет грудь, останавливаясь на сосках. Скажет разбуженному Солнышку что-то иронично-привычное, освободится от одежды, ляжет рядом. Или на него. Или… Прижмет джастиновские руки к постели, начнет медленно-остро прикусывать кожу живота, ниже живота, потом снова выше, опять ниже… быстро поведет вдоль члена. Джастин дернется, простонет «еще» или выкрикнет «вот так». Или рыкнет просящее «Брайан, давай…» Он насмешливо ответит засранцу, переместится на внутреннюю сторону бедер, вернется к члену и не спеша, плотно, сильно – возьмет. …Джастин переверачивается на живот, простыня сползает, обнажив прогиб спины и ягодицы, от вида которых у Брайана сводит спазмом низ живота. Эти ягодицы - произведение искусства. Нет, пожалуй, он сначала лизнет их, сверху и внутри, разбудит мелкого языком, заставит балансировать на тонкой грани сна и яви, выгибаться, прогибаться. Потом остановится – и вверх, чтобы все-таки прижаться к влажному виску губами, пропустить волосы сквозь пальцы. Тьфу ты черт, стоп-стоп. Очередная лесбийская хрень вылезает, откуда, интересно, она берется, эти сюси-представления, пуси-фантазии. Все должно быть проще. Без сантиментов – раз. Раздеться и придавить его сверху – два. Перевернуть и целовать – три. Трахать, трахать, трахать – четыре. Брайан резко расстегивает молнию и громко ругается, подол рубашки застрял в зубцах, - гребанные брюки, гребанный завтрашний день и все последующие тоже. Быстро, быстро, - если сейчас закрутить Солнышко в сексуальном рок-н-ролле на несколько часов, потом проспать до середины дня, опустить утренние стояки, выпить кофе и сбежать из лофта в Киннетик, - день-предчувствие пролетит незаметно. - Брайан… Растрепанная белобрысая голова выныривает из подушки, на щеках – отпечатки, в глазах – зачатки похоти, розовый язык мелькает между губами, нос трогательно морщится. Джастин, мать твою… Брайан усмехается, Солнышко в своем репертуаре: ненасытный, красивый, требующий. - Тсс. Я сейчас. - Но ты же должен был вернуться только утром? - Улететь назад? - Нифига, просто я… - Что? - Ничего. Давай помогу. Джастин выкарабкивается из простыней, на коленях подползает к краю кровати, кладет свою руку поверх брайановской, помогая тянуть вниз эту чертову молнию. Но ничего не выходит, рубашка заблокировала движение и… - Нахуй. Брайан ревком дергает "собачку", что-то трещит, рвется, Джастин хохочет, высоко закидывая голову, светя в полумраке матово-светлой шеей, впадина под острым кадыком блестит от пота и… К черту висок. Брайан коброй припадает к ней, втягивает тонкую кожу, прихватывает губами, толкается языком. Целует, водит, вызывая такой привычной, такой необходимый, такой возбуждающий джастиновский стон-просьбу-приказ «Брайан…» Рубашка летит в сторону, брюки падают к щиколоткам, Джастин под весом Кинни опрокидывается навзничь на постель, тот падает сверху, добираясь наконец и до виска. …После Джастин гладит его грудь, рассказывает, как скучал. Тот курит, смотрит в потолок и думает… думает о банальности фразы «мало надо для счастья». Счастья? Непривычно. - Брайан - А… - Ты можешь встать? - Запросто. Знаешь, что делать. Маньяк дорвался до члена? - Нет, на ноги встать, во весь рост. - Зачем? - Хочу посмотреть на тебя… - Экбиционизм развиваешь? - Ну пожалуйста. - Пойду отлить – посмотришь. - Хорошо …Джастин скользит по нему, стоящему в излюбленной раскрытой показушной позе, - глазами, будто бы ощупывает, прикасается, разглядывает мельчайшие детали, восхищается… - Все? Чувство прекрасного удовлетворено? Давай спать. …Брайана будит запах кофе и бурчание Джастина, - а еще короткие болезненные уколы «блядь,… этот день, мать его, пора уходить». - Доброе утро, ленивец. - Или сюда,засранец, помимо чистки зубов у нас есть еще обязательные утренние гигиенические процедуры. Но Джастин, вместо того, чтобы с размаху прыгнуть в постель, присаживается на край кровати с листом бумаги в руке, на котором что-то напечатано. - Брайан… Я хочу, чтобы ты это прочитал. Не бойся, не «Билль о правах». И не завещание. Только ты, пожалуйста, пока не закончишь, молчи, будто меня нет. Он старается произносить слова раскованно, шутить, но губы слишком напряжены, скулы слишком тверды, горло слишком быстро двигается - как всегда, когда Джастин взволнован или неуверен. Брайан хочет съязвить, но… но Солнышко в самом деле заведен сильнее, чем положено для утра даже этого дня. - Ну, предположим, завещать тебе нечего. Права никто не ограничивает. Ладно, давай, что там еще придумал. Только кофе выпью. …Брайан с кофе и сигаретой пристраивается за барной стойкой, листок лежит рядом белой стороной вверх. Искоса поглядывая на волнующегося Джастина: то присаживающегося на диван, то пересекающего лофт, чтобы взять пиво из холодильника и выпить залпом половину бутылки, то подходящего стойке и перебирающего диски, Брайан начинает тоже напрягаться. Что за фигню насочиняла эта творческая личность? Он барабанит пальцами по бумаге, а Джастин… Джастин неожиданно резко двигает головой снизу-вверх-наискась, так, что разлетаются волосы, бросает громко «Ну читай уже», почти бегом скрывается в спальне. Текст набран мелким шрифтом, единичным интервалом. Сжав губами очередную сигарету, читает. <i>Прекрасно его тело. Твое. Кастрирую, клянусь, если произнесешь слово романтика. Честное слово, кастрирую. Тупыми ножницами. Ты ведь знаешь об Уитмене? Знаешь. Помню наш разговор. Помнишь, его<i> <b>«Прекрасно тело мужское».<b> <i>Твое.<i> <b>«Мне большего наслажденья не надо — я плаваю в нем, как в море».<b> <i>Я – в тебе. И похуй, что ты подумаешь – «он спятил, он опринцессился, он превратился в высокопарного пафосного идиота…» Похуй. Восемь лет я хочу это сказать. О тебе и Уитмене. Нет, вру, семь лет, в мои семнадцать Уитмена еще не было. Семь. Лет. Хочу сказать вот это.<i> <b>Отличные чувства, зажженные жизнью глаза, отвага и воля, Слои грудных мускулов, позвоночник гибкий и шея, упругое мясо, крепкое телосложенье, А там, внутри, еще чудеса. Там, внутри, течет кровь, Та же самая древняя кровь! Та же самая алая кровь! Там бьется толчками сердце,— там все страсти, желанья, стремленья, порывы…<b> <i>Мы знакомы восемь лет. Из которых два года делали вид, что охуеть как отлично жить поодиночке, потому что, мы же, черт возьми, мужчины – покорители судьбы, мы же должны так, - чтобы никто никому ничего не был должен. Я же обязан взнуздать Нью-Йорк, а ты – свалить в сторону, чтобы не приведи, мать его, господи, не помешать. Я тебе уже говорил, что все оказалось фигней? Говорил. Когда приехал назад, после того, как ты приехал ко мне и, пробыв три дня, - свалил, так и не произнеся «застранец, я, блядь, скучаю…» Но ты же не можешь подобное выдавить из себя, правда? Потому что ебаная гордость родилась раньше тебя и ты ее пленник. Да-да-да. Приехал, отттрахал до расчленения, прижал, вывернул, расплостал, выдернул и свалил… Помнишь, ты оглянулся в дверях? И я тогда понял – это последний приезд. И… решил за тебя. Просто послал все к черту. И вернулся. Потому что, плюйся и язви сколько хочешь, но и в штампах есть смысл, - для меня нет никого лучше чем ты. Это понятно? Я приехал и с порога сказал «пошел на хуй, Брайан, со своими принципами. У меня свои есть. И они хотят жить здесь. С тобой. Можешь трахнуть меня вместо ответа». И ты трахнул. Прекрасный. Сильный. Телом, где я знаю, каждую впадину, каждый дюйм, каждую, хи-хи, морщину, каждый изгиб, каждую мышцу… Нутром своим трахнул. И «все» было – выше слов. В этом «всем» - билась музыка: тревожная, нарочито бравурная, маршеобразная, психоделическая… - без слов, но с оглушительными ударными: «скучал», «рад», «ждал», «хотел», «да». А потом, помнишь? Ты разбудил меня под утро и стал целовать, не прикасаясь, а дуя, дыша, - от пальцев ног до макушки, везде-везде. И мы были не вместе-рядом, мы ведь были тогда одним, одним телом. Ты скользил и гладил, трогал и щупал, обрисовывал и жалил. Без слов, без слов… Без слов, без слов… Но музыка звучала та самая, из того самого танца, на том самом моем выпускной. И эта музыка пела «люблю». Я вернулся домой, Брайан. Я вернулся домой. Сюда. Не знаю, что будет потом, когда-нибудь. Какая разница. Я там представлял твое тело. Только твое. Когда был над кем-то. Твое. Уитмен говорит про нас.<i> <b>Мы двое, как долго мы были обмануты, Мы стали другими, мы умчались на волю, как мчится Природа, Мы сами Природа, и долго нас не было дома, теперь мы вернулись домой, Мы стали кустами, стволами, листвою, корнями, корою, Мы вросли в землю, мы скалы, Мы два дуба, мы растем рядом на поляне в лесу, Мы, дикие оба, пасемся средь дикого стада, мы, вольные, щиплем траву, Мы две рыбы, плывущие рядом, Мы как соцветья локуста, мы благоухаем в аллее по вечерам и утрам, Мы перегной растений, зверей, минералов, Мы хищные ястребы, мы парим в небесах и смотрим оттуда вниз, Мы два яркие солнца, мы планетарны и звездны, мы две кометы, Мы клыкастые четвероногие в чаще лесной, мы бросаемся одним прыжком на добычу, Мы два облака, мы целыми днями несемся один за другим, Мы два моря, смешавшие воды, веселые волны — налетаем одна на другую, Мы, как воздух, всеприемлющи, прозрачны, проницаемы, непроницаемы, Мы снег, мы дождь, мы мороз, мы тьма, мы все, что только создано землею, Мы кружились и кружились в просторах, и вот наконец мы дома, Мы исчерпали все, нам остались лишь воля да радость.<b> <i>Твое тело достойно кисти, карандаша, угля; глины, мрамора, алебастра, малахита, оникса, черного агата; железа, стали, меди… Серебра. Не знаю, какой я художник, но рисовать тебя – как прикасаться к совершенству. Линий. Черт. Пропорций. А еще твое тело – твоя душа. Такая же – красивая. Периодический нарциссизм – отблеск, отражение, оболочка… Твое тело, Брайан… Оно говорит. Ты – молчишь. Оно говорит. Не только лицо человеческое и не только рассудок достойны Музы, но все Тело еще более достойно ее… Впервые увидел и понял, так выглядит мой… не знаю кто, - идеал, мой бог, проводник, мечта. Выражение «смотреть и кончить» - не метафора, а моя реальность. Брайан… Ты ведь таким и остался. Не изменился. Помнишь, ты развел руки. Все сомнения и страхи – разбились о тебя. Как и сейчас. Все.»<i> Не затянутая сигарета догорает в пепельнице. Глупый мальчишка… Глупый – мой – мальчишка. Брайан тихо произносит вслух - «мой», удлиняя «ммм» и напористо размыкая губы на гласной, тянет ее, словно раздувая волосы мелкого засранца. Черча пальцем на буквах рожицу, вспоминает, как было без Джастина. Как… странно и однобоко было все без Джастина. Привычно – и искаженно. В том же антураже Питтсбурга – и словно на другой планете. Среди знакомых лиц – ни никого «кожа к коже». Странно было и не очень… хорошо было. Но парень делал карьеру, он оторвался и понесся вперед – туда, к новому, успешному, большому многообещающему миру, пустившему на порог и готовому открывать двери во внутренние помещения. «Это всего лишь время» - сказал он. Да. Не учел одного, - время нужно заполнять. Пока они врозь, время Джастина забивается Нью-Йорком, а его время утрамбовывается Питтсбургом. Нельзя было бросить все на хуй и рвануть за ним. Потому что… Потому что боялся, что коктейль из ингредиентов «я-он-Питтсбург-Нью-Йорк-новое-старое» - не смесь вкусов, а отдельные слои, насильно перемешав которые можно получить отраву. Джастин… Да, я приехал тогда - прощаться. А ты приехал – вернуться. Засранец. Всегда делал то, что хотел. И многое из того, что я хотел. Вернулся… Я не просил. Ты сказал. Понял. Надул время… Джастин, Джастин… - Джастин… Я прочитал. Молчание. - Эй, фетишист, уснул? Молчание. Сопение. Звук босых лап. Джастин подходит со спины, утыкается лбом в затылок сидящему Брайану. - Брайан. Все – правда, учти. - Это угроза? - Это… встань. - Что? Опять? Надеюсь, созерцание не замена траху? - Пожалуйста… - Раздеваться не буду - Не надо. Это вот что… Джастин задирает брайановскую футболку до плеч и, наклоняясь, пишет вдоль позвоночника прохладным влажным языком «люблю тебя». Брайан не минуту замирает, потом, развернувшись всем корпусом, сгребает в охапку. - Я понял. Вторую часть предложения сам знаешь, так? - Знаю. Поцелуй меня. Они не доходят до кровати… День-предчувствие, - нелюбимый, несветлый день – кувырком. Не так, как планировал. Но Брайан об этом не задумывается, - ведь страх не появился. А нет страха – нечему волноваться. Они не выпускают друг друга из рук до ночи… День заканчивается. Джастин, примостившись подмышкой, начинает сонно сопеть. Потом вскидывает голову, проводит пальцами по лицу Брайана ото лба до подбородка… - И, кстати, с Днем рождения! Еще час остался…