Миссия "День Рождения"

Фрэнк говорит ему, что в этот раз точно всё устроит наилучшим образом, ещё месяца за три до дня рождения, когда на улицах ещё лежат просевшие сугробы, и Джерард хмыкает, тепло улыбается ему и целует в висок, проходя мимо с дымящимся кофе и свежими тостами, садится за стол. А сам думает про себя: «Боженька, блядь, ты же есть где-то там? Пускай он забудет». Но Фрэнк не забывает, и за месяц до тридцать девятого дня рождения Джерарда приходит вечером весь сияющий, как начищенные полдоллара. Радостный весь такой хлопает входной дверью и заявляет с порога: «Я устроил, детка, Джи, я всё устроил. Это будет твой лучший день рождения…» Он осекается, словно там в конце фразы ещё что-то было, и Джерард прямо слышит невысказанное вслух «бля буду», но Фрэнку уже тридцать пять, и он серьёзно работает над тем, чтобы сделать свой язык чуточку чище и послушнее. Иногда у него даже получается. Фрэнк подходит ближе, от него пахнет весной, пылью и одеколоном; он скидывает джинсовку прямо на пол, отпинывает ногой куда-то к стене и вжимается в губы Джерарда, обнимает по спине крепко-накрепко, целует, запуская свой сладковатый и горчащий от никотина язык внутрь. Шепчет: «Самый лучший, Джи, обещаю». Джерард тонет, плавится в объятиях и от поцелуя, и в голове у него вместо тысячи разных остаётся только одна мысль: «Пиздец, Боженька. А я ведь на тебя так рассчитывал…» Можно было бы подумать, что Джерард пристрастен или не доверяет, любит мало. Это всё не так, совсем не так. Просто Фрэнк… ну, это Фрэнк. Тут в двух словах не описать, с Фрэнком не соскучишься, и хотя они вместе уже больше десяти лет, Фрэнк — это если не каждодневный, то каждонедельный пиздец — так точно. Он постоянно умудряется куда-то вляпываться, постоянно чудит что-то, устраивает если не розыгрыши, то с совершенно серьёзным лицом творит такую поебень, что у Джерарда вся кровь к щекам приливает и волосы встают дыбом. Раньше было тяжелее. Раньше Джерард пытался усмирить, воспитать, переделать. Заставить найти серьёзную работу или научить носить костюм и галстук (научил, ага… до сих пор висит мёртвым грузом на плечиках в гардеробной. Хуй знает сколько лет уже). А потом просто забил. Фрэнка терять не хотелось. С ним было тяжело. Весело. Снова тяжело. Снова тепло и забавно, и это чувство менять на что-то другое не представлялось возможным совершенно. Фрэнк любил в ответ так сильно, что Джерард этот жар всей кожей ощущал. Он любил, а значит, какое у него, Джерарда, грёбаное право считать, что он Господь Бог, и переделывать Фрэнка под себя? Стоило ему так подумать, как что-то внутри тренькнуло, звякнуло и успокоилось. Но это не означало, что Джерард чувствовал себя придурком или вовлечённым в придурошные действия бойфрэнда реже пары раз в неделю… Он вообще забыл, когда последний раз был спокоен на этот счёт. Выходки и Фрэнк — этого было не изменить, и в итоге Джерард смирился и успокоился, и… стал намного счастливее. Однажды Фрэнк вдруг решил научиться кататься на роликах, потому что в юности ролики как-то проскочили мимо него, велосипед всё затмевал. И вот теперь Джерарда тащили вдоль рядов в спортивном молле, потому что да, у Джерарда не было ни единого шанса откосить. Фрэнк мёртвой хваткой держал за руку. А потом они, два раскоряченных идиота, пугали детей в парке, дети смеялись и показывали пальцами, на что Фрэнк смело крыл их матом; были и разбитые даже через защиту колени, расстроенный Джерард и совершенно счастливый Фрэнк, жрущий мороженое рядом на лавочке и в итоге заражающий своим чёртовым позитивом всех. Воздушно-капельным он это делал, что ли? Джерард не знал, но спускал всё. Временную работу в приютах для бездомных животных, курсы татуажа (что чуть не закончилось для Джерарда сердечным приступом и первой и последней в жизни татуировкой — он до обморока боялся игл), месяц ритм-гитаристом в составе молодёжной группы в туре по Америке, после которого Фрэнк вернулся схуднувший и такой оголодавший до него, что несколько дней они трахались ночами напролёт, и Джерард уставал настолько, что с утра едва мог поднять с постели разбитое сексом тело и отправиться на работу. А чего стоили истории с презервативами… Из совершенно обычного действа по покупке презервативов Фрэнк порой устраивал такое, что Джерард мечтал отойти за соседнюю кассу и прикрыться газетой — что? Нет. Я не с ним, нет. В тот раз Фрэнк сгрёб с полочки семь разных пачек с отличающимися вкусами, а когда увидел милую смущённую улыбку девушки-кассира, надул пузырь из жвачки, лопнул его и развязно так сказал: «Я просто хочу попробовать всё и выбрать лучший вкус, почему нет?» При этом он так выразительно посмотрел на Джерарда и облизнул блядски-алые губы, что и Джерард, и девушка за кассой мигом стали ровного красного цвета. Джерард тогда еле дошёл до машины и просто упал головой на руль, пролежав на чудной прохладной коже обтяжки не меньше пары минут. Много, так много было всего, уже и не упомнить детали. Джерард любил Фрэнка, Фрэнк жарко отвечал взаимностью, и всё было бы прекрасно, если бы Фрэнк не был таким феерическим долбоёбом по части любых официальных мероприятий. Он сказал — я всё устрою, и задница у Джерарда начала гореть ещё за неделю до. В день икс Джерард работает, а значит, у Фрэнка в несколько раз больше времени и личного пространства, чтобы что-то вычудить. Джерард мысленно готовит себя к чему угодно сразу, когда узнаёт, что Фрэнк заказал для них столик в самом дорогом ресторане «Плата Плаза» на верхнем этаже одной из Флоридских высоток. У Джерарда там как-то был деловой обед, и он проникся чинной и дорогой атмосферой места. Стеклянные стены, открывающие вид на город с высоты птичьего полёта, зелёные кусты в кадках, уединённые столики, приглушённое освещение и вышколенный персонал… Джерард вздыхает томно, а потом вспоминает. Фрэнк. Точно, Фрэнк. И картинка нахер разлетается цветными осколками и сваливается куда-то под ноги. Это будет нечто. Джерард вздыхает, снова поднимает глаза к монитору и продолжает работать над выкладкой. Телефон звонит неожиданно, и последняя, кого Джерард ожидает услышать сейчас, это девушка брата, Анна, с которой Майкл не так давно обручился. — Привет, Джи, — щебечет она. — Мы уже на подъезде, и если ты хочешь узнать заранее, кто это выдумал, говорю сразу — не я. Джерард выпадает из реальности и слышит в трубке неясные шумы, тихие голоса и смех Майки. А потом приходит страшное осознание. — В смысле, на подъезде? Анн? Сердце начинает биться чаще, пульс разгоняется. По спине катится прохладная капля пота. Он уже понял, хотя Анна даже не успела ответить. Понял даже, почему переговоры доверили именно ей. С ней он постесняется выражаться… Вот же мать твою. — Мы во Флориде, глупый. Будем у тебя через час. — У меня?.. В смысле… Джерард совсем теряется, его голова начинает лихорадочно соображать, не раскиданы ли по дому носки с трусами и выкинул ли он мусор, потому что сверху там ажурно лежала накрученная узлом пара презервативов, а потом одёргивает себя и думает, какого, собственно, чёрта? — Мы едем к тебе, чтобы устроить семейный праздничный ужин, Джи-Джи, ура, с Днём Рождения, — кричит она радостно, и Джерард жмурится. Он уже думал не раз, но всё же… Пиздец, да. — Вообще-то, Анн, на будущее. О таком предупреждают заранее. У меня вечер уже занят. У нас с Фрэнком романтический ужин в ресторане… — Так это ведь ещё лучше! — находится Анн, и Джерард тут же понимает, что такого в ней нашёл Майкл. Эту девушку просто не пробить. Ничем. — Готовить не надо. В общем, мы скрасим ваш унылый гейский… — Анн, — слышит Джи приглушённое, но кто именно сказал, непонятно. — Некрасиво так говорить. — Короче, мы украсим ваш ужин нашей доброй компанией. Джи, ты не был в Ньюарке полгода. Мы по вам соскучились, вообще-то. Да, думает Джерард. Да, точно. Полгода. А потом снова просыпается: — Компанией? Сколько вас? — Я и Майки, — начинает перечислять Анна беззаботно, — тётушка Маргарет с дядей Джоном и ваши мама с папой. Шестеро, — говорит она, и Джерард закрывает лицо рукой. Вот же… — Майкл посадил всех в минивэн ваших родителей, и мы поехали. Сюрприз! Джерард дышит на счёт: раз-два-три — медленный вдох. Четыре-пять-шесть — медленный выдох. — Запасной ключ в левой вазе с зеленью у дверей. Ужин будет в ресторане «Плата-Плаза», но лучше приезжайте ко мне на работу к шести по адресу, — и он диктует смиренно, потому что, чёрт, они уже во Флориде, и путь из Ньюарка хоть и не слишком длинен, несколько часов в дороге позади, не возвращать же их обратно? Мама не простит, да и… К херам всё. К херам. В конце концов, ему ещё нужно поработать. Он нажимает на отбой, вытирает руки о стрелки безупречно выглаженных брюк и снова поднимает глаза к монитору. Надо бы позвонить Фрэнку, думает он и с головой уходит в работу. **** Фрэнк встречает их в «Плата Плаза» на самом верху, и едва Джерард толкает стеклянную дверь и оказывается внутри, Фрэнк налетает на него с объятиями — в нелепом блестящем колпаке на резиночке и с дудкой-развёртышем во рту. Он гудит, заезжая расправившейся бумажкой Джерарду по носу, а потом переводит взгляд за плечо, и… Да, Джерард так и не позвонил Фрэнку. Он так замотался с работой, а потом раз — и вечер, и родственники, и его тут же взяли в оборот, не выпуская из рук даже в лифте по пути сюда. И говорили, говорили, говорили… Бумажка во рту Фрэнка печально обвисает, как и уголки губ, в глазах недоумение, и это чертовски хорошо, что он хотя бы знаком с семьёй (хотя Джерард этот авральный пиздец старается совсем не вспоминать, Фрэнк решил приготовить рождественский завтрак и едва не спалил всю кухню к херам), иначе Джерард бы чувствовал себя последним мудаком. А так всего лишь пред-пред-последним. И за что он всё-таки обожает Фрэнка, так это за умение принимать предложенные изменившиеся правила игры за данность. Без скандалов, вопросов и упрёков. Фрэнка, кажется, вообще ничем нельзя сбить с пути истинного. Он выплёвывает дудку (под осуждающий взгляд метрдотеля) на пол, на его лице растягивается искренняя и счастливая улыбка, он сжимает Джерарда, а потом словно отталкивается и идёт обниматься — с Майки, с Донной, с дядюшкой Джоном… И Джерард просто стоит сзади, смотрит на широкие плечи в клетчатой рубашке, на кожаную безрукавку и тонкую талию, на затянутые в чёрные джинсы крепкие ягодицы и бёдра (совсем не наряд для ресторана, но Фрэнк знает, на что его ловить, и, сукин сын, хоть бы раз ошибся в выборе шмоток) и млеет. Не только он любит Фрэнка. Вся его семья любит Фрэнка, хотя первое время мама убивалась, и вовсе не из-за ориентации сына. Просто она тоже искренне считала, что Фрэнк — этакий вечный подросток и стопроцентный долбоёб. Сейчас, кажется, мало что поменялось, но десять лет вместе — это не шутки. Она привыкла и влюбилась тоже, потому что во Фрэнка невозможно было не влюбиться. Он покорял. — Кажется, нам нужен столик побольше, — говорит Фрэнк метрдотелю, неловко почёсывая затылок татуированными пальцами. — Непредвиденные обстоятельства… — Никаких проблем, сэр, — чинно отвечает ему мужчина во фраке и с седыми усами. — Сейчас вас проведут на ваши места. Хорошего вечера. Ресторан полупустой, приглушённо звучит живая музыка. Группа из четырёх музыкантов и вокалистки исполняет спокойный джаз. Столик потрясающий, в уединённом закутке, полном зелени. Хотя Джерард понимает — первоначально Фрэнк заказывал на двоих и у самого окна, чтобы смотреть на город. Романтик хренов, его же к стеклу, даже противоударному, и на шаг подпускать нельзя. Родственники рассаживаются, официанты приносят закуски и аперитивы, и вечер проходит в совершенно домашней обстановке за разговорами, улыбками и поздравительными тостами, и Фрэнк, надо же, не наступает ему на туфли и не трётся коленом, Фрэнк ведёт себя так, словно его подменили — отзывчив, вежлив и подливает дамам вино, Джерард в совершенном шоке. Ровно до тех пор, пока не приходит время торта. Когда на середину стола официант ставит продолговатое блюдо с реалистично выполненным тортом в виде эрегированного члена с зажженой свечкой, воткнутой прямо в головку, Джерард слышит, как Фрэнк роняет тихое-тихое «блядь, совсем забыл». По краю члена идёт красивая витая надпись: «Детка, люблю тебя! С Днём Рождения!». Джерард кашляет, потом кашляет снова, потому что хер знает, куда деть глаза, и приходится пялиться на торт-член. Джерард чувствует, как его щёки заливает адское пламя, как ёрзает рядом Фрэнк, слышит, как давится смехом Майки и как залихватски присвистывает Анна. Посмотреть на родителей и пожилых дядю-тётю сил просто не хватает. — А мне нравится, — вдруг заявляет тётушка Маргарет, протерев, наконец, очки и водрузив их обратно на нос. На ней потрясающе старомодное вечернее платье всё в блёстках, и Джерард рад уже тому, что оно хотя бы не пахнет нафталином. — Смело и оригинально, молодцы, мальчики. Можно мне левое яичко? Сама того не зная, она разряжает обстановку, и Джерард, напряжённый до предела, словно сдувается, расслабляется. — Режьте, — командует мама, улыбаясь порозовевшими щеками. — Откуда, мэм? — невозмутимо спрашивает официант, примериваясь то к головке, то к яйцам, и Майки не выдерживает и буквально сгибается от хохота и сваливается почти под стол, откуда его достаёт Анна и щёлкает по носу. — Именинник разве не должен загадать желание и задуть свечу? — дребезжащим голосом интересуется дядюшка Джон. — Давай, Джи, — улыбается ему Фрэнк и ободряюще (или виновато?) берёт его за руку, сжимает пальцы. Джерард вздыхает. Задумывается. «Пускай пиздец уже прекратится, сколько можно? — думает он и набирает в лёгкие воздуха. — Мне год до сорока, не пора ли уже повзрослеть?» Он замирает на мгновение, резко выдыхает на, сука, не затухающую свечу и думает с весёлой злостью: «Пускай пиздец не прекращается!» Пока всей семьёй решают, откуда резать, Джерард встаёт, устало зачёсывает непослушные волосы назад и идёт в сторону туалетов. Ему определённо нужно освежиться. Фрэнк догоняет, едва он попадает внутрь, и прикрывает за ними дверь. — Детка… — начинает Фрэнк виновато, но Джерард просто притягивает его ближе и жарко, требовательно целует. Наконец-то можно. — Тш-ш, всё хорошо. Серьёзно, это самый лучший День Рождения, который я только мог себе представить. И за одно то, как начинают светиться счастьем глаза Фрэнка, Джерард готов терпеть непрекращающийся пиздец до самой своей смерти. Он надеется, что это произойдёт не слишком скоро. — Хочешь? — заговорщицки спрашивает Фрэнк, доставая из кармана безрукавки сигарету. — Расслабишься. — Я ведь бросаю, — с сожалением морщится Джерард. Покурить сейчас было бы очень кстати. — Да и нельзя тут курить, вроде как. — Нельзя? — усмехается Фрэнк. — Да за те бабки, что я им… — он замолкает, прижимает сигарету зубами и щёлкает у краешка зажигалкой. — Короче, Джи, сегодня нам тут всё можно, даже трахнуться в кабинке. Я отвечаю. И… это не курево, — он многозначительно подмигивает. Джерард опирается руками на раковину, смотрит на Фрэнка в отражении, улыбается и закатывает глаза. Ну конечно. Как он сразу не понял. — Давай сюда, — он оборачивается, отбирает косяк и медленно, с чувством затягивается чуть ли не на треть. Так хорошо. Сладкий дым разъедает трахею и ввинчивается в лёгкие, развязывая узлы и отпуская блоки. Они не баловались травкой, кажется, с прошлого лета. Фрэнк, подскакивая ближе, ловит выдох губами, а потом снова целует. Они целуются у раковин, потираясь бёдрами, пока не становится ясно — у обоих стоит так, что выйти из туалета сейчас нет никакой возможности. А потом вдруг раздаются голоса, и они отскакивают друг от друга, Фрэнк забирает косяк и тушит его о край раковины, смывает в канализацию, а Джерард прыгает и машет руками, пытаясь разогнать сладковатый дым, потому что голос отца и дребезжащий голос дядюшки Джона спутать нереально. Фрэнк успевает утащить Джерарда в крайнюю кабинку за секунду до того, как дверь в туалеты открывается. Фрэнк прикрывает Джерарду рот рукой, потому что тот вдруг начинает хихикать, и это, блять, ни в какие ворота просто. — Старая добрая травка, — изрекает папа, принюхиваясь, и глаза Джерарда округляются. Всем известно, что ты и в сорок будешь для родителей непутёвым чадом, но вот узнавать родительские секреты молодости всегда как в первый раз. — Да уж, — дребезжит голос дядюшки Джона. — Гоняли мы тебя в своё время с этой травкой немало. Чуть все мозги себе… — Будет вам, дядя, — смеётся папа и, судя по звуку, начинает отливать в писсуар. — Когда это было. Фрэнк смотрит на Джерарда с дикой, широкой улыбкой. Его лицо так близко, а глаза такие тёмные и пьяные, что Джерард невольно глотает набежавшую слюну. Фрэнк ничего не говорит, просто убирает руку, проводя напоследок по губам пальцами, цепляя нижнюю, и начинает медленно соскальзывать вниз. Ниже, ниже, не разрывая взглядов. И Джерард ощущает всё новые приливы желания и то, как член дёргается под неудобной ширинкой брюк только от этого блядского взгляда. Джерард слышит, как за дверцей кабинки, тихо переговариваясь о пустяках, отливают отец и дядюшка. Как мелодично журчит вода в бачке, и в нём столько противоречивых желаний! Он хочет сказать: «Эй, Фрэнк, какого хуя? Мы в помпезном ресторане на семейном ужине, вообще-то, а не в клубе…» Фрэнк словно чувствует это, медленно расстёгивает ремень и ширинку и, сводя Джерарда с ума, достаёт из белья горячий, твёрдый член. Шепчет, дуя на влажную головку: — Не говори мне «нет» сегодня, Джи. Пожалуйста, только не сегодня… А потом приоткрывает алые облизанные губы и надевается ртом на член чуть ли не на всю длину. «Какого хуя, Фрэнк, нет», — хочет прохныкать что-то, сидящее внутри Джерарда. Но он только закусывает ребро своей ладони и сглатывает, следя поплывшими глазами, как двигается на члене голова Фрэнка, чувствуя, насколько он весь невозможно скользкий, гладкий, как приятно касается языком и… Он толкается бёдрами и исступлённо вплетается в короткие волосы пальцами свободной руки. Направляет, насаживая на свой ствол. Смотрит, не отрываясь, и глаза его говорят: «Да, Фрэнки, да…» Джерард кончает, сотрясаясь всем телом и испуская сладкий сдавленный стон, когда дверь в туалеты хлопает и становится тихо. Фрэнк глотает раз за разом, продляя и без того оглушающий оргазм, потом облизывается и следом вылизывает Джерарда по поалевшей, лаково блестящей головке, доставляя мучительное удовольствие. Приводя его в полный порядок. Джерард хочет тоже сделать хоть что-нибудь, но он еле на ногах стоит, и Фрэнк, уверенно удерживая его за бедро, сам быстро освобождает свой член и кончает в несколько быстрых, рваных движений, пачкая кулак. Он закрывает глаза при этом и закусывает нижнюю губу, но задушенный стон так знакомо стоит в ушах Джерарда, что он вздрагивает от удовольствия. Улыбаясь, как идиоты, они заправляются и приводят красные лица в порядок холодной водой, моют руки и хотят выйти из туалета, как Фрэнк вдруг говорит: — Не забудь, ты обещал… — и улыбается смущённо. Джерард только кивает. Мало ли, какая блажь напала на Фрэнка? Потом разберётся. Они доедают оказавшийся потрясающе вкусным торт, и Фрэнк вдруг кашляет неловко и говорит: — Я заказал тебе мартини со льдом. Джерард морщится. Он на самом деле уже очень устал, а после потрясающего минета единственное, чего хочется, — это добраться до дома и отрубиться. Благо, дом у них не большой, и родственники остановились в отеле. — Фрэнки, я уже не хочу мартини. Может, пора закругляться? — Ты хочешь мартини, — с нажимом произносит Фрэнк, и щёки его покрываются лёгким румянцем. Компания за столом следит за ними с интересом. Джерард сдаётся, поводит плечами — мартини так мартини. Хрен с ним. И когда, допив, в кубиках льда обнаруживает широкое кольцо, вылавливает его пальцами из остатков алкоголя, во рту стремительно пересыхает, и в глотке селится ком величиной с яблоко. Это… это… — Это то, что я думаю? — сипит Джерард, и Фрэнк, красный весь, вдруг неожиданно соскальзывает со стула на пол на одно колено, смотрит на него, ошарашенного и взволнованного, снизу вверх, и он сейчас такой ранимый и взбудораженный, каким Джерард его уже сто лет не помнит. Фрэнк вглядывается в него, ища в глазах страх или панику, и не находит. Джерард шокирован, но это, чёрт, нормально. Не каждый день тебе делают предложение. Каждодневно Фрэнк предстаёт перед ним в привычном своём амплуа, и Джерард просто иногда забывает, насколько же он на самом деле серьёзен. Насколько честен с ним. — Я не знаю, что в таких случаях говорят, — произносит он, неловко почёсывая затылок и улыбаясь смущённо. Фрэнк — и смущённо, подумать только. — Но… Ты останешься со мной? До конца? Он не говорит затасканные «выйдешь за меня», он говорит слова, которые во много раз важнее. Искреннее. Остаться с ним до конца. Джерард закрывает глаза на мгновение, облизывает пересохшие губы. Кажется, Фрэнк сейчас задрожит от нервного напряжения. Джерард смотрит на него и улыбается. — Да. Конечно, да, ты, придурок. Справа кто-то вздыхает с облегчением, тихонько визжит Анна, Майки встаёт и порывисто обнимает их обоих. — Ну наконец-то, — доносится голос Донны, и тон почти сварливый, если бы не сквозящая в каждом слове улыбка. — Я уж думала, этого никогда не произойдёт. Фрэнк забирает у Джерарда кольцо и медленно надевает на палец. Оно садится на безымянный как влитое. Холодное, скользкое от мартини и широкое — как он любит. Оно словно ничего не меняет, но от него расползается тепло, по руке поднимается выше и, кажется, достигает самого сердца. Фрэнк достаёт из кармана безрукавки своё кольцо, и Джерард надевает его ему на палец, закрывая часть татуировок. Фрэнк смотрит на ободок металла неверяще и глупо улыбается. **** Фрэнк говорит, целуя тягуче и сладко: «Джи, детка, не еби себе мозг, я всё организую сам», — и имеет при этом в виду церемонию, свадьбу, оформление их площадки перед домом, меню, гостей… Джерард жмурится и потягивается всем телом. Автоматически начинает думать обо всём этом, пытаясь соотнести предсвадебную кутерьму и способности Фрэнка. «Пиздец», — привычно звучит в голове, но как-то тише, чем обычно. Джерард большим пальцем крутит обручальное кольцо, обнимает Фрэнка покрепче, и ему совершенно срать на этот назойливый голос. — Хорошо, Фрэнки, — отвечает он с блаженной улыбкой. Прижимается к Фрэнку и снова проваливается в дремоту.