Шрамоголовый

Воспоминания… Что они для нас? Кому-то — счастливые моменты, которые без заклинания вызывают патронуса, кому-то — ночные кошмары. Мне досталось второе. Четыре часа ночи… или уже утра? В целом это не так уж и важно, за окном всё равно темно и идёт дождь. Я стою у окна с кружкой горячего чая и смотрю на капли на стекле. Романтик — скажете вы. Жертва ночных кошмаров – отвечу я. Прошло уже семь лет с окончания войны, у меня давно тихая и спокойная жизнь, но ночные кошмары всегда будут напоминанием о том, что цена этого спокойствия – боль и страх в прошлом. Чай мне не помогает, я отставляю кружку на подоконник, с которого беру пачку сигарет. Не помню уже кто из нас и когда решил оставлять сигареты на подоконнике, но это было логично, ведь курить мы предпочитали именно тут. Маленькое, неприметное окно в коридоре, но оно полюбилось нам особенно сильно. Сигареты всегда успокаивали меня лучше, чем что-либо. Это была дурная привычка, я курил с шестнадцати лет. Может это и губило мое здоровье, но сохраняло нервы. В конце концов, именно сигаретам я должен быть благодарен началу общения с Гарри. Если меня спросят, сколько я знаю Героя всея Британии, то у меня есть два ответа. Первый — четырнадцать лет, с первого курса, когда он не подал мне руки. Второй — восемь лет, с момента, когда мы начали вместе курить на Астрономической башне, в Запретном лесу и где-либо ещё. Я был в ужасе, когда мою привычную ночную вылазку покурить нарушил Поттер. Он был в бешенстве, у него была форменная истерика. Кое-как успокоившись, он попросил у меня сигарету, сказав, что теперь ему абсолютно все равно, убивает ли это его. Так получилось, что я был первым, да и единственным, кто узнал от Гарри, что он крестраж. Почему он доверился мне в ту ночь? До сих пор не знаю точного ответа. Мы перестали задевать друг друга за полгода до этого, когда я перешел на сторону Дамблдора. Я был трусом, но не сволочью. Именно Гарри видел во мне человека, а не слизеринского гада. Причем, очень одинокого человека. Он делился тем, что умрет, потому что ему нужно было хоть с кем-то быть откровенным, а я не был его другом, я не привязался бы к нему так сильно. С тех пор мы регулярно курили вместе. Я знал, что наше общение не будет продолжительным, но мы были одиноки в этой войне. Нам требовалась поддержка, и мы нашли её друг в друге. Гарри отдалялся от друзей. Потом Уизли попросту покинул троицу, и третьим стал я. Я не мог всегда быть рядом, официально я всё же принял метку, поэтому, чем ближе была битва, тем меньше мы виделись. Но мы не теряли связи, я, чем мог, помогал сопротивлению в Хогвартсе, Гермиона помогала справляться Гарри, а сам Гарри… Он просто безучастно терпел всё это. Его спасением были сигареты и общение со мной. Седьмой курс — пожалуй, худшее для всех нас время. У меня была двойная жизнь, в которой не было просветов. Дома — резиденция Лорда, постоянный страх и мучения. В Хогвартсе я должен быть грозой для всех, мучителем и стукачом. И только десяток ребят знали, что я спасал младшие курсы и всячески поддерживал сопротивление. Оставаясь тварью для всех, я замаливал действиями свои грехи. Это было тяжело и мерзко, но лучше, чем испытывать отвращение к самому себе. Редкие вылазки, когда Поттер тайно появлялся в замке и наша охота за оставшимися крестражами — вот что давало мне силы. И я, и Поттер жили от одной такой встречи до другой. Нет, никакой романтики, о чем вы... Только бесконечные разговоры и редкие тихие признания: «как же мне страшно» от каждого из нас. Мы курили по несколько пачек в день, и даже этого не хватало. Мы могли быть откровенны, знать, что тебя поймут, поддержать, узнать последние новости, стараться не смотреть на новые шрамы на наших телах… И никогда ни слова о том, что день битвы настанет. Когда Гарри говорил, что я не привяжусь к нему, он, конечно, ошибался. Это стало понятно сразу. За пару дней до битвы Гарри долго извинялся передо мной, он буквально убивался от того, что поступил так нечестно по отношению ко мне — был рядом, а теперь умрёт. Его, казалось, уже и не волновало, что это касается прежде всего его самого. "Нет, я умру, и мне уже будет всё равно. А тебе с этим жить!" — говорил он. В целом, он был прав, но я понимал это с самого начала. Да и кто знал, выживу ли я сам. В день битвы я увидел Гарри впервые только перед его походом в лес. Когда Воландеморт объявил на весь Хогвартс, что у Гарри есть час, чтобы пойти на смерть, я был в отчаянии. Я не мог его найти уже несколько часов и, казалось, был готов умереть сам. Он сам нашел меня сразу после объявления. Сказал, что этот час он будет только курить и будет только со мной. Я плохо помню тот час, я просто рыдал, бессвязно говорил ему о том, что у нас было столько времени и нет, нет, я не верю, что это будет конец. Курить он не стал, мы просто обнимались перед смертью. Мыслей о том, что мы могли зайти за грань дружбы, не возникало, но все равно было дико больно. За пару минут до срока, он усыпил меня заклинанием и оставил у меня в руке небольшой кулон с тёмно-фиолетовым камушком. Я ношу его до сих пор и не снимал с той ночи никогда. Не понимаю, где Гарри брал столько сил и мужества. Я всегда был трусом. Хотя я всю жизнь стараюсь доказать, что это не так, я слабее Поттера. В ту ночь я открыто перешел на сторону Гарри, сражаясь против «своих». Я был готов умереть. Я хотел умереть. Я никогда не смогу описать, что испытал, когда увидел Гарри живым. Для многих это было облегчением: это означало, что шансы на победу ещё есть. Но никто и не думал защитить его в финальной битве, ведь он Герой-которому-суждено-спасти-всех-и-погибнуть. Никто так и не знает, что за проклятие послал Воландеморт на Гарри перед Авадой, это была какая-то темномагическая форма Сектусемпры. Почему я кинулся вперед, заслоняя Гарри? Я и не думал, когда толкал его на землю и принимая удар на себя. Так было правильно, как и последующая за этим Авада и Экспелиармус, которые я уже слышал в жутком тумане. Последствия этой ночи таковы — мир спасен, тёмная сторона повержена, Гарри великий Герой, я оправдан в глазах общества и благородная жертва. Но это лишь красивые слова с первых полос. А по факту — на моем теле сто двадцать семь жутких шрамов, четыре из которых на лице. Ни Герой, ни я так и не стали любимы обществом. Мне никто не простил тёмного прошлого, а Гарри боялись — ведь в нем была часть тёмного гада. Мы получили Ордены, мы вечные гости всех торжественных приемов, нас так «обожают»… И ненавидят. Большая часть общества до сих пор желает нам смерти. Гарри как был, так и остался одиночкой. Тысячи людей «обожающих» своего Героя, и единицы, кто не испытывает страх или неприязнь к нему. Джинни бросила его задолго до битвы, Гермиона через пару месяцев после уехала из страны, не найдя себе места. Она честно пыталась быть рядом с Гарри, но на расстоянии им стало гораздо проще общаться. Спустя полгода она вышла замуж за Крама. Семья Уизли всегда была «рада» его видеть, приглашала в гости и везде кричала о любви к нему, но после пары попыток найти там понимание, Гарри перестал посещать Нору. Молли не простила войне потери сына, не понимала, почему Гарри жив, а Фред нет. Рон и Джинни чувствовали вину за прошлое, пытались получить кусок славы, «поддерживая» Героя, но он быстро их послал. В Министерстве к нему относились с опаской. Пожалуй, единственной, кто осталась неизменной после войны, была Луна. Эта уникальная светлая девчонка была и остается лучшим нашим другом. Я же был в Мунго. Больше года я был вне жизни. Первые месяцы я не помню, но, по словам Гермионы, врачи четыре раза хотели попросту убить меня, чтобы не мучился. Прямо как загнанную лошадь. Гарри приходит в бешенство каждый раз, когда вспоминает об этом. Я спас его, а он спасал меня. Сначала угрозами, потом создав сильнейший магический щит вокруг меня. Его не понимали, мол, так будет всем проще. Да, вид у меня жуткий с тех пор. Наверное, жертвы верфольфов выглядят и то приятнее. Я предпочитаю рубашки с длинным рукавом, ведь одна рука в рубцах, а вторая наполовину в расплывшемся черном пятне — то, что стало с меткой. Несколько грубых шрамов на плечах, шее и огромный крестообразный шрам на груди. Но, потеряв свою красоту, которой когда-то гордился, я приобрел большее – Свободу. Многие невольно вздрагивают, когда смотрят на меня. Я стеснялся этого, ненавидел свое тело и даже не выходил из дома. Но рядом со мной был тот, кому было все равно, и теперь я сам давно не замечаю этих шрамов. Когда меня окончательно выписали из больницы, прошло уже больше двух лет со дня битвы. Я не знал, чего хочу от жизни, не знал, как жить и зачем я вообще выжил. Главной проблемой стали наши взаимоотношения с Поттером. Я переехал после больницы к нему, так как за мной все еще был нужен уход. И остался навсегда. Одинокие, взрослые люди, пережившие больше, чем многие старики, что нам было нужно? Только спокойствие. Мы не были друзьями и не стремились перейти к чему-то ещё. Мы понимали друг друга без слов, и это не преувеличение. Во время лечения Гарри умудрился настроить между нами особый контакт, он спокойно читал все мои мысли. Нам было безумно комфортно рядом друг с другом. Нам не хотелось безумной любви или невероятной романтики, мы просто сроднились за это время. Потом был скандал — нас застукали обнимающимися. Между нами ещё ничего и не было, мы решили сначала разобраться со своими жизнями, а потом переходить к взаимоотношениям. И без того агрессивно настроенное общество взорвалось, нас преследовали и угрожали. Но так было хотя бы честнее, чем фальшивые улыбки. Мы уезжали на год в Италию, где каждый из нас, наконец, нашел себя. Я увлекся улучшением зелий, изначально я искал способ хоть немного сгладить шрамы. Но потом я ушел в эту стихию, тем более, что общаясь с коллегами, я не чувствовал себя столь мерзко. Главное было какой я зельевар и интересный ли я собеседник, а не кто я в прошлом и как я выгляжу сейчас. Гарри увлекся старинными артефактами. Работа не с людьми, а с магическими предметами, имеющими свою историю — это было гораздо лучше работы аврора, которую ему все так настойчиво предлагали. Жизнь улучшалась. Мы постоянно гуляли, наслаждаясь тем, что были просто парой в толпе. Наше общение было наполнено легкостью, смехом и вечными подколами. Забота друг о дружке и возвращение перепалок как в старые добрые времена переплетались в нашей жизни. Италия заново подарила нам друг друга. В Англию мы вернулись неохотно, но, пошумев месяц после нашего каминг-аута, общество угомонилось, и в целом о нас постарались забыть. Нас это устраивало. Гарри уперто, ежедневно, четыре года подряд, продолжал втирать заживляющее зелье перед сном в мои раны. Это было удивительно, но всё же подействовало. Нет, шрамы никуда не делись, но стали гораздо меньше и аккуратнее. ...Я как-то назвал его Шрамоголовым в очередной перепалке, на что Гарри внезапно рассмеялся. Теперь шрамоголовым был я. Это стало нашей любимой кличкой для нас обоих. Шрамы… Пожалуй, это достойная цена за то, что я имею сейчас. Может я зря назвал себя в начале раздумий не романтиком? Но дай мне сейчас выбор — я не отказался бы от них ни за что. Это наш выбор и наша цена за найденное счастье и спокойствие. — Да, Драко, ты всё-таки романтик, — хриплый, но довольный голос Гарри прозвучал сзади. Он стоял на пороге спальни, завернувшись в одеяло. — Давно ты тут? — С самого начала. Ты же знаешь, я чувствую тебя и твои мысли… это всегда загадка, и я обожаю слушать твои монологи, — он подошел ко мне и укутал нас одеялом. — Разве ты не согласен со мной? — я мог наконец расслабиться в объятиях самого родного мне человека. — Абсолютно согласен, — серьезно кивнул он. Мы простояли ещё несколько минут в молчании, после чего Гарри рассеянно поцеловал меня куда-то в висок и спросил: «Пошли спать?» Я кивнул, но на пороге спальни он внезапно замер и, посмотрев мне в глаза, произнес: — Драко… Ты абсолютно прав. Это стоило пережить ради той жизни, которая у нас сейчас есть. Спасибо тебе. Ты знаешь как я дорожу этим и как я… — И я тебя люблю, — я просто прижал его к себе. Его счастливый смех и беззаботная улыбка — вот ради чего стоило жить. Наше спокойствие и уют — самое главное, а воспоминания… это важная часть, то, что не даст нам забыть цену и перестать ценить настоящее. Уже засыпая, я услышал тихое: «Люблю тебя, Шрамоголовый».