Касание

Наполеон понимал, что ведёт себя глупо и нелогично. Но ничего не мог поделать с собой. Потому что с ним такое было впервые. Чтобы он по кому-то так сильно скучал. Настолько, что даже Хельга, которая обычно язвительно фыркала на его томительное ожидание звонка от дамы сердца, всю эту неделю грустно слонялась по квартире, как кошка, чьих котят раздали. Умом-то может та и понимает, что их время пришло, но всё равно с тоской мяукает и зовёт обратно. В их с Хельгой случае их двухметровый котёночек, отзывающийся на дивное имя «Илья» отбыл на какую-то ликвидацию. Да, кто же спорит, что он в этом деле лучший. Разумеется, ещё будет куча миссий, где возможно придётся проникать в организацию поодиночке или прибывать в страну по очереди. В конце концов, им может быть навязано прикрытие, где у каждого будет по жене. Всё это понятно уму, но не тоскливо щемящему сердцу, ещё и Хельга, вместо того чтобы отвесить пушистый подзатыльник или покусать его за загривок, грустно фырчала в углу, где она обычно дремала с Сашей. Даже забавно, как легко их деймоны к друг другу притёрлись. Почему-то у этой парочки намного лучше выходило понимать друг друга, чем у них с Ильей. Но что же они сделали, когда сперва услышали когтистые лапы волка-деймона Ильи на пороге, а затем и тяжелую поступь? Бросились в объятья к этим «санитарам-политики»? Нет. Ну, если пантера Соло с довольным урчанием потёрлась о широкую грудь волка, то сам американец лишь коротко поцеловал Илью, поздравляя с успешным выполнением миссии. Цель которой ему, конечно же, не позволят узнать. И что же вы думаете? Курякин на это лишь смущённо кивнул со словами: «Ты же сам всё понимаешь». О да. Он понимает. А вот Илье не стоит понимать, что он без него тут чуть не загнулся. Это не по-американски! И да, Наполеон, правда, понимал, что Курякин не сможет рассказать ему об этом одиночном задании. Но почему это его так бесит - как-то не очень понятно! - Ты сердишься? – непонимающе спросил Илья, выйдя из ванной в одних пижамных штанах и майке. Его волк был так же смущён. Правда причина была другая. Хельга не позволяла кусать себя за загривок и отказывалась втягиваться в их обычную вечернюю возню. Хорошо, что за эти месяцы эта парочка поняла, что если они с красоткой «играть» не настроены, то лезть к ним не надо. - Да нет, отчего? Твоей вины нет, что Уэйверли тебя выдернул, – будничным тоном ответил Соло, отправляясь на кухню. - Я скучал, - Илья подошёл к нему сзади, обнимая за талию. - Да, тут без твоего топота было как-то пустовато, – Соло прижался в ответ всего на миллиметр, старательно делая вид, что его куда больше интересует выбор специй для будущего ужина. - Леон, – недовольно позвал его Курякин, кусая за загривок. - Ну что? Сам же меня потом сожрёшь, – американец мягко отпихнул его от себя. Пусть сразу понимает, что он не смиренная жена декабриста, и своё недовольство происходящим скрывать не собирается. Хельга согласно фыркнула из гостиной. - Как скажешь, - Курякин вдруг хитро усмехнулся. И утопал с кухни. Так быстро? Даже интересно, что он там собрался делать. И тут какая-то горячая волна прошлась по нему от макушки до пяток, распространяя по телу совсем незнакомый до сегодняшнего дня жар. И это явно не внезапная простуда или лихорадка. Это что-то совсем другое. Спрашивается только: что? Взяв себя в руки, Соло прошёл назад в гостиную и так и обмер от такой наглости. Илья устроился в кресле и гладил его Хельгу! Он слышал об этом. Знакомые парочки хвастались, что никакая ласка и самая развратная из прелюдий не может сравниться с этим. Некоторые его дамы недвусмысленно намекали в своё время, что не против того, чтобы Соло позволил им помять шкурку своей красотки, и что, конечно, он может погладить за это их деймонов. Но Наполеон всегда предпочитал «гладить и мять» самих дам, а после истории с дядей Руди вовсе не был уверен, что решится на подобную ласку. Даже с Ильей. А тут на тебе. Вот так внаглую, без спроса Илья водил своей огромной лапищей по спине пантеры, возвращаясь к голове, чуть почёсывая за ушами. А та, вместо того чтобы недовольно фыркнуть и убежать, вдруг поставила свои передние лапы ему на колени, настойчиво подставляя шею, урча совсем как домашняя кошка. - Какого… - хрипло простонал Соло, сам не понимая, как можно чувствовать такое возбуждение и негу одновременно. – Ты что творишь, Илья… - А что мне делать? - русский поднял на него глаза, принимаясь почёсывать шею пантере. Бархатная шубка блестела в свете лампы, отливая намного ярче самого чистого чёрного брильянта. - Ты не разговариваешь со мной. Отталкиваешь. Приходится быть с той частью тебя, что рада мне. - Предательница, – фыркнул на это Наполеон, стараясь скрыть, как он от этого млеет. И как близок к тому, чтобы самому вот так начать тереться об Илью. - Ой, надоел, – та вдруг снова опустилась на пол, но лишь за тем, чтобы подставить русскому своё пепельное брюшко. - Не ссорьтесь, - Курякин принялся поглаживать подставленный живот. А он и не замечал раньше, что на животе у кошки пятна видны намного отчётливее, чем на остальном теле. - Сашка, - Наполеон перевёл свои шальные глаза на волка, тяжело дыша. – Ну, хоть ты ему скажи, что это подло. - Рад бы, вот только с тех пор как у вас шуры-муры, – волк лежал на другом конце гостиной и лишь то, как он принюхивался, выдавало его интерес к происходящему, – у него совести вообще не осталось. - А мой мужчина оказывается деймонофил, – со вздохом простонал Наполеон, сходя с ума от смеси ощущений. Теперь никакой наркотик или алкоголь не сможет сравниться с этими взрывами эйфории в голове. Конечно, все эти дни без Ильи и обида ушли на второй план. Как и страхи, что вдруг, когда они вернутся, вместо ехидных комментариев Саши, он снова будет слышать только тихий рык. - Немного спутали диагнозы, мистер Фрейд, у меня неизлечимая Наполеономания, – он оставил деймона американца в покое. Ему порядком надоели эти игры. Это у этих кошек принято доводить друг друга до зубовного скрежета. А им и так с этой работой хватает поводов выть. Можно хотя бы дома у них будет свой мир и покой в «берлоге»? - Не надейся, - Наполеон подошёл к нему, требовательно притягивая к себе, заставляя подняться с кресла. – Я тебя лечить от этого не буду. Буду усугублять. - Договорились, – Курякин притянул его к себе ближе, долго и жадно целуя, стараясь вложить всю скопившуюся тоску. Кто же знал, что это будет так трудно? Но, судя по характеру ответа, Соло не был настроен на романтический лад. Он требовательно вжимался в крепкий торс русского, сжимая плечи. - Идите-ка вы в спальню, – фыркнул волк, проходя между мужчинами, заставляя их оторваться друг от друга. - Какой он у тебя всё же суровый, - Наполеон с усмешкой потянул Илью за собой в спальню. - А ты думал? На задании слово сказать поперёк боялся, – пробасил в ответ Курякин, запирая дверь. Казалось бы, ну что для взрослого мужчины неделя воздержания? Не мальчишка же, не безусый юнец. На войне и дольше, много дольше приходилось сдерживаться и терпеть. Но эта его тяга к Илье гораздо сложнее, чем простая игра гормонов. Это необходимость раствориться под ласками этих огромных лапищ. Впервые с Ильей Соло чувствовал себя хрупким. И впервые его мужественность не задевали срывающиеся стоны от поцелуев этих узких, вечно немного обветренных губ. Кажется, полевые условия никогда им не подойдут для утех, ведь каждый раз оба не могли удержаться от того, чтобы не начать изучать друг друга снова. У Соло был свой интерес – найти новые точки, сводящие Илью с ума, вынуждающие его требовательно рычать, намекая на большее. А Курякин считал своим долгом пересчитать каждый шрам и отметину на теле Наполеона, чтобы убедиться, что тот не дай бог не насобирал себе где-то ещё новых. И никто из них не смог бы ответить, что доставляло большее удовольствие: терзать друг друга до жалобного скрипа кровати или, уже после того, как мозг, взбесившийся от такого количество эндорфинов и прочих гормонов, растворившихся в крови, вспоминал, как правильно управлять лёгкими, наблюдать за деймонами, лежащими в объятьях друг друга. Те тихонько проходили в комнату, устраиваясь на полу у окна, (сила привычки деймонов разведчиков – полный контроль периметра) сворачиваясь в клубочек. Вечно собранный Александр вытягивался на полу, устало вздыхая, пока Хельга, довольно урча, вылизывала ему за ушами, чуть покусывая за каждым. И нет ничего лучше, чем потом спокойно уснуть, понимая, что никуда этот русский сегодня уж точно не денется. Наполеон совершенно не хотел вставать в это утро. И Хельга была абсолютно с ним солидарна. С довольным урчанием та каталась по полу на спинке, вытянув передние лапы, громко зевая: - Вот всё-то им неймё-ё-ё-тся! Рано же ещё. Воскресенье! - Дел же полно, – попытался дисциплинировать эту парочку Сашка, который ещё минуту назад довольно тёрся плечами об ковёр, пофыркивая от удовольствия. Да-да, разумеется, он просто гений маскировки и не выдал ни себя, ни Илью. - Кто спорит? – Соло сел на постели, довольно потягиваясь. Вчера, вымотанный своим большевиком, он совсем позабыл о том, что хотел сделать, но сейчас, пока Илья, судя по звукам, выполняет нормы ГТО по чистке зубов, можно было осуществить задуманное. – Саш, а иди сюда, – он провёл по постели, подзывая к себе волка. - Зачем? – тот прыгнул на их кровать и осторожно подполз на брюшке вплотную к американцу. Деймон сам решил, где начиналось пионерское расстояние. Остановившись, тот устроил мордочку на лапах и уставился на Соло в ожидании. - Ты же не будешь возражать? – Наполеон вытянул раскрытую ладонь, проклиная себя за робость, больше подходящую подростку. И самое ужасное, что его волнение сейчас даже ребёнок бы понял, заметив эту дрожь. На языке у деймона явно чесалось какое-то язвительное фырканье, судя потому, как тот забурчал. А может быть, сейчас поднимет верхнюю губу и осечёт Соло рыком, совсем как тогда в кафе Берлина. Вместо этого тот вдруг поднял покатую голову, утыкаясь в горячую ладонь Наполеона, которая успела стать немного влажной. Наполеон провёл по голове зверя. Он всегда думал и судил по своему деймону, что на ощупь те, как обычные животные. Но нет, шерсть зверя отдавала холодом сурового климата родины русского, но, если чуть зарыться пальцами в жестковатую шубку на загривке, чувствуется тепло горячего нрава и скрытая сила этой души. Это не было фигурой речи. Обычно красноречивый Наполеон, если бы кто-то спросил его, на что похоже это поглаживание, не смог бы описать словами. Ведь это было так странно и будоражаще - наблюдать за тем, как чужой деймон с готовностью прижимается ближе, позволяя провести по холке или почесать за острыми ушами, и делится этой силой с тобой. - Мог бы не спрашивать, – хрипло заметил Илья, присаживаясь на ту часть кровати, где осталось место. Хельга, явно не желая оставаться без «вечеринки», умудрилась как-то уместиться в ногах русского, довольно об них потираясь. В отличие от Наполеона свои желания тот скрывать не собирался и уткнулся в плечо Соло, ожидая либо прикосновения, либо поцелуя. - Что, много с кем проводил такие «сеансы», большевик? – нет уж, Соло не собирался сейчас скрывать свою ревность. - Только с тобой, ковбой, – усмехнулся Курякин, коротко чмокнув его в шею. - А я такой же… - скосившись на Хельгу, он замялся, стараясь подобрать правильное определение, - горячий. - Нет, вначале ты отдаёшь теплом, но потом ты становишься холоднее, - Илья взял паузу, старательно подбирая слова, чтобы не обидеть эту горделивую парочку. - Изо всех сил, конечно, стараешься быть обжигающе ледяным, но нет, ты, скорее, как спасительный ключ в летней пустоши, чем буран, который добьёт в зимней степи. Наполеону так и хотелось добавить, что, если его разозлить, он и смести может, как вышедшая из берегов река, но зачем? Он ведь сам прекрасно знает, что в ярости Илья опаснее лесного пожара. Есть некоторая поэтичность в этой воле судьбы, что теперь им суждено уравновешивать друг друга. И не дай бог кому-то нарушить их гармонию. Ярость пантеры, свирепость волка - это самые узколобые определения того, какая кара ждёт этого безумца.