И кто тут кого приручил?

*** Славное позднее утро агенты встречали за не менее славным и тоже поздним завтраком. Габи монотонно размазывала малиновый джем по куску французской булки и периодически грустно вздыхала — ее коллеги снова что-то не поделили и довольно громко ругались по этому поводу, не стесняясь в выражениях. Девушка внимательно наблюдала за ними из-под ресниц, давая волю воображению. Ей представлялись взрывы на заднем плане, громкие выстрелы и всякая разная чепуха. Илья был бастионом, который охраняли натасканные цепные псы. Яростный, сконцентрированный комок энергии, который едва справлялся со своими эмоциями. Курякин легко велся на провокации, клацал зубами на каждый выпад Соло. Наполеон же больше играл, чем всерьез пытался что-то доказать. Дразнил бешеную собаку своими уловками, тыкал в нее палкой и тряс перед носом куском сочного мяса. Гибкий и ловкий, эдакий благородный негодяй, который готов отступить в любой момент, если вдруг всерьез запахнет жареным. Но Илье все еще неплохо удавалось держать себя в руках, поэтому Соло продолжал свою коварную тактику, распаляя напарника и явно наслаждаясь процессом. Девушка фыркнула себе под нос, понимая, что ссорящиеся мужчины напоминают ей кошку с собакой, точнее — обольстительного кота с простодушным псом. Наглый, сверкающий хитрющими глазами Наполеон лениво валялся на ветке и периодически вцеплялся лапой в морду слетевшему с катушек от злости Курякину, который как бы ни драл ствол, но всё же не мог забраться на дерево и подобающе ответить нахальной зверюге. Гневное рычание перебивалось отчаянным скулежом, а Соло просто довольно щурился и ухмылялся, глядя на незадачливого преследователя. Этой яркой картинкой девушка решила непременно поделиться со своими коллегами. — Знаете, что я вам скажу? — Теллер бросила уже размякший от количества варенья кусок хлеба в тарелку и откинулась на спинку плетенного стула. — Вы грызетесь как кошка с собакой. Буквально. Мужчины удивленно на нее уставились, не понимая к чему было сделано такое заявление. Илья предсказуемо нахмурился, а Наполеон выглядел даже заинтересованным. — Нет, ну я просто не могу. Вы бы видели себя со стороны. — Габи была готова захохотать от того, как вытянулись их лица. — Самоуверенный кот, — она указала на Соло, — дразнит опасного пса, — ее наманикюренный пальчик передвинулся в сторону Курякина. Наполеон рассмеялся, признавая, что Теллер как никогда права. Он внимательно присмотрелся к словно объятому пламенем, раздраженному Курякину и тоже отчетливо увидел в нем оскалившегося пса, решительно настроенную овчарку кгбшной выправки. Лютую, но всё же выдрессированную настолько, чтобы ни в коем случае не сорваться и не ослушаться приказа. Илья так и манил, так и подставлялся под очередной нелестный комментарий от Наполеона. — Да разве это опасный пес? — Соло будто даже услышал, как тонкий лед, по которому он сейчас шел, начал хрустеть и покрываться трещинами. — Скорее маленький милый щеночек. Это явно был уже перебор, но внезапный громкий смех Теллер спас и ситуацию, и Соло, заставляя Илью растерянно обмякнуть, вспомнить о присутствии дамы и отложить убийство напарника до лучших времен. *** С того момента Наполеон начал присматриваться к своему русскому коллеге гораздо пристальнее. И может быть в шутке про щенка была доля правды. В некоторых ситуациях Илья и правда походил на радостного безобидного ретривера, который смотрел прямо в душу своими невозможными голубыми глазами в ожидании одобрения. От этого взгляда у Наполеона внутри что-то замирало, и на лице сама собой возникала снисходительная, довольная улыбка. Хотелось дать ему угощение и потрепать за ухом, такого большого и удивительного пса. Хотелось заставить его ластиться, тыкаться носом в ладонь, хотелось гладить по золотистой шерсти и дебильным голосом шептать: «Ну и кто же тут у нас такой хороший мальчик?» Иногда Соло сам поражался своему живому воображению. Но в остальное время Илья всё так же являл собой стальное воплощение красной угрозы, демонстрируя военную выправку и острые зубы. В самом деле, ничего общего с тем милым щенком, которого Наполеону так хотелось приласкать. Это был дикий зверь, способный загрызть насмерть, свалить с ног одним прыжком, одним ударом мощной лапы переломить хребет. Его полагалось опасаться, обходить стороной, не связываться лишний раз и, в конце концов, определенно не дразнить, нарываясь на неприятности. Соло же, вероятно, имел какие-то суицидальные наклонности, о которых сам даже и не подозревал. От Курякина дух захватывало и теплело внизу живота. Он вгонял в благоговейный, восторженный ступор и притягивал к себе магнитом. Хотелось обратить внимание русского на себя, заставить его пригвоздить себя к месту одним лишь холодным взглядом, полным векового льда, который не делал его менее обжигающим, — как бы парадоксально это ни звучало. От Ильи исходил такой заряд энергии, вгоняющей в трепет, что Наполеон никак не мог остановиться и провоцировал своего напарника снова и снова бесцеремонными вторжениями в личное ментальное пространство. Словесные баталии — всего лишь сплошная, но зато вполне действенная сублимация, которая позволяла Соло держаться относительно на расстоянии от Курякина физически и держать в узде низменные инстинктивные желания, которые русский в нем вызывал. Все эти «хочу» соблазняли, манили пальчиком и разбегались, смеясь, мурашками по спине, едва Наполеон натыкался на не поддающийся расшифровке прищур голубых глаз. Так он и стоял, завороженный, с гудящими мыслями и растекающимся по телу теплом. Хотелось многого и по-всякому. Грозному Илье ужасно хотелось подчиниться, позволить себя завалить и зажать в стальные объятья. Плавиться под сильными руками и млеть от грубого рычания, в котором неизменно будет проскальзывать такой до боли знакомый русский акцент. Ох уж это вожделение и мужская слабость, за которую можно было получить по физиономии всё от того же нетерпимого к подобному, сделанного за «железным занавесом» Ильи. Поэтому Наполеон пока позволял себе только эти долгие, изучающие взгляды, и судя по тому, как Курякин смотрел в ответ — они не остались незамеченными. Мысли о русском стали своеобразным наркотиком, на который Соло конкретно подсел, и который чуткий нюх служебной собаки в любой момент мог обнаружить у него в голове. Все эти оценивающие взгляды со стороны Ильи вызывали дрожь во всем теле и наталкивали на мысли, что может Наполеон слишком заигрался и пора прекращать, если он в самом деле дорожит своей шкурой. Но вот перестать не удавалось никак, образы сами всплывали перед глазами в самые неподходящие моменты. А еще это дурацкое сравнение с псом вызвало у Соло непреодолимое желание заделаться своеобразным укротителем, доказать себе, что он достаточно хорош и сможет без проблем приручить русского. Только бы не оказаться слишком самонадеянным… *** Илья дышал Наполеону в шею, прижав к стене так плотно, что вырваться не было никакой возможности. Ну вот он и доигрался. Долгая дорога различных манипуляций — якобы случайные прикосновения и вскользь брошенные взгляды, отрывистые дерзкие реплики и выверенная доза равнодушия — неумолимо вели его сюда, в лапы к русскому. Вероятно, то, что ему по пути не свернули шею — было хорошим знаком. — Врешь, не уйдешь, наглый kotyara, — тихо прохрипел Курякин ему прямо в ухо, в очередной раз озадачив каким-то странным словом. Kotyara? Что это вообще такое? Может он ослышался, и это такое специфическое изменение прозвища «ковбой»? От этого непредсказуемого русского языка, да и от самого напарника, ожидать можно было чего угодно. Но слишком зациклиться на понимании смысла рычащего набора звуков Наполеону не удалось, Илья еще сильнее вдавил его в поверхность и вцепился руками в обнаженную кожу, даря такое долгожданное крепкое объятие. Оставалось только молиться, чтобы Курякин в порыве нежности не сломал ему ребра. Дикий зверь загнал-таки свою добычу в угол, и теперь отрывался на полную катушку. Дорвался, называется. Кто мог знать, что весь этот поток с трудом сдерживаемых эмоций русского можно направить в такое неожиданное русло? Хотя Наполеон искренне на это надеялся, когда затевал свою сложную, крайне рискованную игру на чувствах и нервах коллеги. И теперь он ликовал, упивался своей находчивостью, выгибаясь и извиваясь под сминающими плоть прикосновениями, стараясь впаяться как можно глубже в кожу обжигающе ледяных ладоней Курякина. Его прикосновения оставляли синяки, недвусмысленные отметины на каждой части тела Соло, знаки, сразу дающие понять, что данная территория тщательно охраняется и никому другому не стоит даже предпринимать заранее обреченную на провал попытку посягнуть на это тело. Илья настойчиво впивался в шею болезненными укусами, неумолимо вгрызался в кожу, будто намереваясь сожрать, всерьез вызывая опасения, что вот-вот прокусит насквозь, выдерет кусок мяса и проглотит, как изголодавшаяся собака. Он урчал словно вурдалак после каждого такого убийственного поцелуя, а Наполеон срастался со стеной позади себя и тонул в собственных стонах и чарующих рычащих звуках, которые издавал его мучитель. Всё же Наполеон выиграл. Он определенно ощущал себя победителем, находчивым манипулятором, выстроившим такую точную, действенную схему привлечения русского. И пусть со стороны казалось, что его зажали в угол, но сам-то американец прекрасно знал, что это именно то, чего он так страстно вожделел всё это время — поддаться напору, грубой силе и невыразимо притягательной темной стороне своего цепного пса. О да, с каждым решительным столкновением с могучим телом русского в нем всё больше и больше нарастала уверенность в своем превосходстве и мастерстве укрощения, в том, что именно он здесь хозяин положения. Илья рвался вперед, впечатывая всё плотнее в бездушную штукатурку, которая трескалась от их веса и впивалась мелкими кусочками в уже онемевшую от жгучего трения спину Наполеона. Он отрывал американца от пола, словно тот и не весил ничего, пытаясь добраться до каждой чувствительной точки и произвести ее непосредственную, активную стимуляцию. Соло таял на глазах, растворялся в ощущениях и обмякал, как пластилин. Подставлялся под бесцеремонные пальцы и позволял им творить любые непотребства, на которые только Илье могло хватить фантазии и терпения. Одежда ошметками стекала на пол, высвобождая такое желанное тело, открывая доступ для чередования ответных грубостей и нежностей. Илья тяжело дышал, на его лице похоть сменялась одержимостью, создавая такие выражения, что Наполеон искренне жалел об отсутствии у него под рукой фотоаппарата и возможности запечатлеть такое редкое явление. Оставалось рассчитывать только на свою память, непрерывно фиксирующую яркие эмоции русского и вырезающую все новые и новые трафареты для пополнения мысленной коллекции горячих образов, посвященной единственному и неповторимому Курякину. Соло не стал бы так спешить, ему чертовски хотелось растянуть удовольствие, но никто не спрашивал его мнения по поводу происходящего. Илья увлеченно исследовал новые грани их отношений, всё стремительнее подбираясь к решающей части процесса. Наполеону пришлось притянуть голову русского к себе и перевалить весь свой вес на его плечи, чтобы позволить достичь намеченной цели. Курякин вцепился в его ягодицы, раздвигая и проникая пальцами так резко и сладко, что оставалось только хрипло ахать и держаться как можно крепче, чтобы не соскользнуть и не сорваться вниз, лишая себя противоречивых ощущений. Растяжка была незначительной, но все же пришлась кстати и смогла облегчить хоть немного основное проникновение. Илья не разменивался на сантименты и безудержно вбивался в податливое тело с грозным рыком. Грязные, пошлые звуки забивали слух, вызывая ассоциации со случкой диких животных. Шлепки от соприкосновения самых интимных частей, мокрые засосы и свистящие вздохи плотной ватой заслоняли восприятие, сокрушали сознание и распаляли до невозможности. Невыносимые импульсы разлетались осколками на кончиках нервных окончаний, разрывая на части остатки сдержанности и самоконтроля. Илья был везде, обволакивал собой и неумолимо утягивал к краю. Они неслись на всех парах к кульминации, с бешеной скоростью вламываясь в запредельные ощущения, так хорошо и давно знакомые, но все же такие особенные и неповторимые каждый раз. Тем более теперь, когда Соло наконец добился того, чего так долго и неистово желал. Оргазм разнесся по телу искрящим фейерверком, безжалостно возвращающим в реальность. Упоительный момент рассеивался перед глазами мутной дымкой, а дрожь постепенно затихала, обрушивая на сознание липкость от пота и тяжесть в перенапряженных мышцах. Наполеон плавно стекал вниз, все еще заключенный в крепкие объятья своего русского зверя. Внезапная тишина нарушалась лишь понемногу приходящим в норму дыханием. Илья снова одарил его тем самым непонятным взглядом, который всегда так успешно обезоруживал Соло и приковывал к месту. Тем самым взглядом, который подвиг его заняться непосредственным приручением Курякина. Точка невозврата была пройдена, а Наполеон, определенно, окончательно и бесповоротно увяз в звериных аналогиях. *** Чудный спокойный вечер по странному стечению обстоятельств агенты проводят в отеле. Габи покинула своих коллег ради превосходной винной карты ресторанчика на первом этаже и не менее приятного перечня блюд в меню. А русский с американцем, оставшись в номере, скрашивают свой досуг незатейливыми занятиями. Илья привычно сидит в кресле и гипнотизирует шахматную доску, периодически переставляя фигуры на поле в соответствии с хитроумными комбинациями у себя в голове. Наполеон разместился напротив и вновь предается любимейшей из своих забав: наблюдает за Курякиным, для конспирации прикрывшись местной газетой. Сосредоточенный Илья невольно напоминает ищейку, которая старательно вынюхивает добычу, нападает на след и делает самый удачный ход из возможных. Соло тщательно отбирает кадры для своей ментальной копилочки, все же порой сбиваясь на ассоциации и воспоминания, в которых русский сжимает своими длинными, изящными пальцами вовсе не белого ферзя или черную ладью. Наполеон облизывается, когда перед глазами всплывает очередная непристойная картинка, а Илья внезапно переводит на него свой пронзающий взгляд. — Иди сюда, — беззаботно зовет Курякин, похлопывая себя по коленкам. Соло выразительно вскидывает бровь и прищуривается. — Ты серьезно? — не верится, что его и правда приманивают к себе таким возмутительным жестом. — Да ладно тебе, сидишь, сверкаешь своими глазищами, думаешь, я не замечаю? — Илья слегка улыбается и вновь становится похож в сознании Соло на радостного золотистого ретривера. — Ну чего ты, я ж не укушу, — прыскает Курякин, заставляя Наполеона просто из жажды противоречия встать и пройти мимо, вроде как намереваясь скрыться в ванной. Только завершить этот маневр не удается — русский успевает схватить его за руку. А потом, притянув ладонь к лицу, утыкается в нее носом и слегка трется. Ну точно ластящийся пес! — Весь такой самодостаточный и независимый, ходит тут, виляя хвостом, — Илья ухмыляется и дергает Наполеона на себя так, что тому ничего не остается, кроме как всё-таки устроиться у русского на коленях. — Наглый kotyara. До Соло наконец доходит смысл этого странно звучащего русского слова. Курякин сравнивает его с котом, ничего себе! Наполеон возмущенно смотрит в эти бездонные, бесконечно преданные голубые глаза и теряет весь запал. Слегка поерзав, он все-таки не находит в себе сил противостоять обаянию самодовольного русского и решает остаться на месте. Курякин же добивает его нежнейшим поцелуем, который раздрабливает сознание Наполеона когнитивным диссонансом. Как в этом человеке могут умещаться две такие противоречивые сущности? Как тот опасный, неукротимый хищник, который совсем недавно так яростно втрахивал его в стену, покрывая все тело лиловыми синяками, мог перевоплотиться в этого мирного и уютного домашнего щенка, восторженно увлекающего его легкими прикосновениями в настолько невинный, сладкий поцелуй? Просто поразительно. Но факт остается фактом, никакому Илье он не в состоянии сопротивляться. В голове Наполеона возмущенно бьется вполне закономерный вопрос: «Ну и кто тут кого приручил?!»