Harmony

Стайлз из тех идиотов, что любят играть с Богом в загадки: поэтому, кстати, Ногицунэ вдарил сильнее, чем ожидалось (если тут вообще можно говорить об ожидании). Стайлз идиот, но умный, и счет примерно одинаков. Бог говорит: что такое счастье? Стилински требуется семь лет, чтобы ответить: счастье – когда у близких живые, во всех смыслах, глаза. Ясные, полные радости-горечи-усталости-предвкушения – живые. Не пустые. Не закрытые рукой священника. Судя по тому, что отец, Скотт и Лидия до сих пор не мертвы, Стайлз попадает в яблочко. В свою очередь он, смотря, как Джексон запускает пальцы в рыжую гриву, спрашивает: что такое любовь? Бог молчит, пряча улыбку, и разбрасывает облака в виде любимых конфет Лидии, ее игрушек и ее профиля. Бог молчит и дарит Мартин помаду, каблуки и невероятный ум вкупе с острым язычком. Молчит и сочувствующе кивает, когда она в который раз дробит шпильками распахнутую грудную клетку мальчишки. Закуривая первый косяк, Стайлз машет им в небо. Ладно, старик, один-один. Исчерпывающе и емко. Ничего не скажешь. Давай, жги. Не затягивай. У нас еще куча невыясненных вопросов, а жизнь так коротка (спасибо за доказательство; еще сочтемся). Бог задумчиво теребит бороду и выдает новую загадку: что такое дружба? Скотт МакКол отвечает за него, сначала летя носом на кулак, направленный в Стилински, на детской площадке, выдерживая нападки Харриса и замазывая полученные в приключениях синяки и ссадины, а потом обрастая шерстью, светя красными фарами и вырывая бро из лап Темного Духа. Оставаясь рядом, всегда оставаясь рядом, что бы ни случилось, – и получая взамен почти что собачью преданность напополам с 147-фунтовой броней на спине. Стайлз прикроет, всегда прикроет, что бы ни грозило. Это столь навечно впитано в подкорку мозга, плоть и кровь, что Господь радостно хлопает себя по коленке, опрокидывая рюмку текилы в их честь, и приглашающе подмигивает. Стайлз несколько раз открывает рот, чтобы сделать ход, но делает его на кладбище. Смотрит на открытую половину гроба, на хрупкое, истончившееся в посмертии лицо Эллисон на белом атласе, и выдавливает беззвучно-хриплое: что есть вина? Бог отводит взгляд; длинные старческие пальцы держат список представленных к Высшему суду и не дрожат. Создатель вправе решать, уж Он-то знает, кому сколько отмерить, куда послать и кого лишить опоры под ногами. Стайлз не сомневается, что Крис справится, – только в том, сможет ли смотреть Ардженту в глаза. Подходит к нему на поминках, тщетно пытаясь смочить глотку слюной, а Крис стискивает острое плечо ладонью и выдыхает: - Ничего, парень. Ты еще столько будешь себя винить в этой жизни, что подохнешь пару десятков раз. C’est la vie. Ничего, парень, я знаю. Стайлз начинает нормально спать лишь через неделю – после того, как Эллисон приходит во сне, грустно улыбаясь. Охотники понимают, что значит терять. Стилински выучился, что значит оставаться живым. Вина сидит в костях и временами ноет старыми шрамами; Стайлз заворачивает в бар на окраине (не попасться знакомым шерифа) и просит три виски. Растягивает первые шоты в десять минут длиною в две внутренних раскаленных вечности и тянется за третьим. Чьи-то пальцы железно оплетают запястье. - Хватит, Стилински. В светлых, ранее наглухо закрытых глазах Дерека слишком много понимания, чтобы можно было отшутиться. В плече Дерека слишком много тепла, чтобы можно было забыться. В самом Дереке слишком много… смысла, чтобы можно было уйти. Но Стайлз пытается. Он цепляется за бесконечную череду древних фолиантов и бестиарий Арджента, вызубривая наизусть; за ствол пистолета и магазин аконитовых пуль; за травы и тома по ботанике. Растирает тень под глазами, бледную до прозрачности кожу, ставит будильник на полчаса максимум. В кратком сне скулит от головной боли, сворачивающей мозги прокисшим молоком – и чувствует знакомые пальцы, бесцеремонно зарывающиеся в волосы спасительным теплом. Дерек ничего не говорит, просто накрывает одеялом и садится в кресло, забирая одну из книг. Стайлз засыпает от шелеста страниц и спокойного дыхания. Он учится стрелять в участке, варить взрывные отвары в ветклинике, зашивать порезы в больнице. Рвется впереди Скотта, когда в городе объявляется агрессивный омега. И в момент, когда чужие когти полосуют по ребрам, а кулак раздирает рот о зубы в кровь, Стайлз вдруг слышит новый вопрос от Бога: что есть гармония? Смешно, блядь. Ухмыляется, сплевывая розовую слюну, и бросается снова. Поговорим после, а? Например, когда сдохну. Например, когда все прекратится, когда никто не будет в опасности, когда отец перестанет пить по вечерам, а Скотт перестанет вставать в стойку при любом шорохе, и Лидию снимут с учета у психолога, потому что перестанет слышать голоса… Вот тогда поговорим, Отче. Побеседуем за всю хуйню. Стайлз перезаряжает, делает шаг и натыкается на ладонь Хейла, который бесцеремонно отталкивает к джипу. - Иди. Иди! Бассейн, канима и Эрика в отключке; тогда Дерек выжил только огромным чудом по имени Стилински. Стайлз хочет сказать об этом, но смотрит в светлые глаза. И выдыхает. Вот так, просто. Разом чувствуя боль в ребрах, в пульсирующей губе, во внутреннем разломе. Вжимается затылком в подголовник сидения и заклеивает пластыри на теле (спасибо, миссис МакКол, за курсы первой помощи; даже промыл от заражения, представляете?). В черепе толчками плещутся слоги: гар-мо-ни-я. Стайлз тихо отвечает: вот она. В кончиках пальцев Дерека, стирающих кровь с его разбитого рта. Вытягивающих боль. Останавливающих от стопки. Ставящих точку – ты здесь, здесь и живой. Ты не один. Не бездумно рваться вперед, не увязать в трясине вечного похмелья. Стайлз отвечает: вот гармония. А Дерек молча сидит рядом, ведя машину. На светофоре, поджидая Тойоту МакКола, касается руки Стилински, проверяя; тот замирает на секунду, переворачивает ладонь и переплетает пальцы. Ожидает нахмуренных бровей и вскинутого сурового взгляда. Получает легкий импульс пожатия и мягко вдавленную педаль газа. Стайлз ни за что не ручается, но одно знает точно: это – самый верный из всех ответов, что он дал Господу. Гармония – где-то между ним и Дереком; и доказательств не нужно.

© SSM [Sterek 18+]