Two Days, One Toasting

Пятница  — Ты — жена пекаря? Обернувшись на детский голосок, Китнисс моргает, лишившись вдруг дара речи при виде этого юного ясноглазого создания. Мать девочки замечает, насколько Китнисс ошарашена и спешит на выручку:  — Нет, дорогая, она просто его самый близкий друг. Эти слова режут Китнисс слух. Она провожает покупательниц взглядом и поворачивается как раз вовремя, чтобы заметить, как Пит спешит проскользнуть обратно, в заднюю комнату пекарни, через вращающуюся дверь.

***

 — Ты вернулась домой уже давным-давно, четыре года как, и живешь с мальчишкой уже… три с половиной? Жизнь коротка, солнышко. Так покажи ему, что у тебя на него долгоиграющие планы. Китнисс кивает и молчаливо пялится на стакан виски перед собой — она попросила ей налить, хотя пить не собиралась. Они так и сидят, погрузившись в комфортное, дружеское молчание, пока солнце не уходит за горизонт. Потом, заслышав, что ментор стал тихонько похрапывать, она беззвучно ретируется, притворив за собой дверь.

***

 — Я не хочу быть для тебя просто «самым близким другом». Китнисс чувствует, как Пит заворочался позади нее, и как его руки, лежавшие на ее талии, напряглись и потяжелели.  — Ну, — начинает он мягко. — А кем же ты хочешь быть? Она переворачивается, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Поймать взгляд его голубых глаз, поблескивающих в лунном свете. Убирает с его лица волосы, и он улыбается. И она уже знает в этот миг, что могла бы смотреть в эти глаза и любоваться этой улыбкой до конца своих дней.  — Мы можем испечь завтра вместе буханку хлеба? Его взгляд озаряется пониманием, и он кивает, робкая улыбка теперь засияла во всю ширь.  — Думаю, это можно устроить. Суббота Печь хлеб они принимаются с самого утра. Именно такой, какой он бросил ей много лет назад, пышный батон с изюмом и орехами. Который спас ей жизнь. И пока поднимается тесто, они занимаются на кухне любовью. Оба в муке, запутались в переплетении рук и ног, смеются и стонут, а на полу валяются ложки и перевернутые миски. Когда хлеб уже в печи, они все это отмывают. Она упивается простыми привычными делами, рутиной, и мысленно добавляет их к списку того, чем готова заниматься каждый день. Вечно, пока он рядом. Оставив хлеб остывать на столе, они уходят прогуляться на Луговину. Лежа в траве, она кладет голову ему на колени, а он играет ее волосами.  — Не знаю, что я собираюсь говорить, — шепчет она.  — Тебе не нужно ничего говорить, — отвечает он. Вместе они смотрят в небо, и когда солнце приближается к горизонту, она чувствует, что готова. Готова наконец.

***

Китнисс бросает последний взгляд в зеркало. В глубине шкафа она отыскала длинное кремовое платье свободного покроя, его ткань — нежнейшая на ощупь и так приятно облегает тело. Волосы распущены и темным водопадом спадают ей на спину. В животе у нее порхают бабочки, и она улыбается самой себе. Только Пит может вызвать у нее подобное чувство. Открыв рот, он смотрит как она спускается по лестнице.  — Ты… такая красивая, — выдавливает он и густо краснеет. Она же поправляет ворот его до хруста накрахмаленой белой рубашки.  — И ты просто идеален, — шепчет она. Вместе они разжигают огонь, как велит традиция, и наблюдают, как в очаге занимается пламя. Поджаривают кусочек свежевыпеченного хлеба и кормят им друг друга, в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в очаге. В конце концов он подается к ней, берет ее лицо в ладони и нежно целует. Снова и снова, много-много раз. И каждый поцелуй — клятва. Каждый — обещание. Пит первым нарушает тишину:  — Я все еще буду порой теряться… Китнисс отвечает поцелуем:  — А я всегда буду тебя находить. Прижавшись к изгибу его шеи, она глубоко вдыхает его запах.  — И у меня еще будут плохие дни. Очень плохие дни. Он крепко ее обнимает и гладит по голове.  — И я всегда буду с тобой в такие дни. Всегда буду ждать, когда же ты вернешься… Они так и остаются в объятьях друг друга, упиваясь близостью, клянясь никогда друг друга не покидать. Клятвы не смолкают, пока на небе не гаснет последний солнечный отблеск. Тогда Китнисс вдруг спрашивает:  — А что на ужин? Пит смеется. Поднимает ее на руки и несет на кухню. Накрывая на стол, она мурчит себе под нос традиционную свадебную песню, и он берет ее за руку и кружит в танце. Они танцуют и смеются, смеются и танцуют. А потом закатывают маленький пир и строят планы на завтра. Самые простые. Поохотиться. Поработать в пекарне. Пострелять гусей. Позже, уже в постели звучит еще одно обещание. То, что всегда подразумевалось, но никогда не произносилось прежде вслух.  — Я всегда буду тебя любить, Пит, — шепчет она. Он протяжно выдыхает, так протяжно, как будто затаил дыхание еще когда ему было пять лет от роду.  — Я всегда буду любить тебя, Китнисс.  — Всегда.