На грани

Джастин никому не говорил, но вот уже пару недель его творческая эйфория, бывшая на пике с того момента, как он переехал в свою собственную квартиру, медленно и неотвратимо угасала. Он всегда рисовал с чувством, неважно каким. Будь то глубинная ярость на несправедливость жизни или сверхъестественное влечение к темноволосому незнакомцу с шибающей наповал харизмой, краска сама ложилась на мольберт, на стены, на внутреннюю сторону век, чтобы потом, оформившись, перенестись на поверхность, жадно впитывающую каждую каплю. Именно рисование помогло ему удержаться на плаву от моральных ударов человека, неверящего в саму возможность любви. Но в последнее время кисть все реже прикасалась к бумаге, а линии, мазки, фигуры в голове расплывались серой массой творческого кризиса, который, как Тейлор надеялся, никогда не настанет. Палитра вот уже четыре раза отправлялась в полёт с беспомощным криком. А через два дня случился Вавилон. И благотворительный вечер сменился кошмаром. Джастин, как и многие, помнил лишь мощный толчок, отбросивший его к колоне, и, уже теряя сознание, беспощадный грохот, словно целый город разом обрушился на них. Сложно сказать, сколько он был без сознания, но вырвал его из благостной тьмы крик женщины, находившейся в паре метров от него. Металлическая балка торчала из ее левой ноги, доставляя неимоверную боль. Дезориентированный и оглушенный, Тейлор сел рядом с ней и держал за руку до тех пор, пока кровь, хлещущая из дыры в бедре, не прекратила фонтанировать, а зеленые глаза потеряли блеск. Это было страшно... и в тоже время удивительно. Эмоции, вдруг переполнившие его, невозможно было сравнить с другими, ибо их уникальность не позволяла ощутить что-то еще. Ему срочно требовалась краска, масло, хоть что-нибудь, чем можно выплеснуть этот водоворот внутри него. Но это было невозможно, потому что неправильно. Лишь позже он, будто через толстую мембрану, окружившую Джастина и девушку, услышал другие звуки и понял, что нужно действовать. Люди были напуганы, сломлены, подавлены, истекали кровью, но постепенно многие из них выходили из этого ада, и Тейлор, как мог, старался помочь. Он заставлял их вставать, идти в выходу, заглядывал глаза и говорил, что всё будет хорошо, хотя понимал, что это лицемерие. Ревущий шум в груди него только усиливался. Как-то незаметно для самого себя он оказался в машине Брайана, с огромным беспокойством оглядывающегося назад. Брайан вёз его домой. - Все-таки стоило отвезти тебя в больницу, - непривычно тихо произносил он, понося молодого медика, который осматривал Джастина, и утверждая, что тот наверняка сидит на колесах, так как зрачки не могут быть такими огромными даже от шока и ужаса. Тейлор на это качал головой и старался угомонить трясущиеся руки. Кинни снова и снова пытался заговорить с ним, но Джастин не мог. Просто не мог ответить ему, что боится повернуть голову, открыть рот и сказать хоть что-то, потому что уверен - иначе огненный шквал образов в пульсирующей голове развалится на атомы, оставив после себя пепелище. Это было пять часов назад. Руки Тейлора сейчас по локоть в краске, лицо - одухотворено, а под кистью расцветают картины, о существовании которых он и не подозревал. Где-то в семи кварталах от квартиры борется за свою жизнь Майкл, но Джастин не может прийти к нему, пока первая волна адреналина не выплеснется из его плавящейся души. Ему нужно удерживать эту извивающуюся агонию страха и отчаяния до тех пор, пока ритм жизни не вернется в прежнее русло. Смириться с тем, что он - извращенный ублюдок, гораздо проще, когда фантазия окутывает тебя с головы до ног и несёт по течению творческого полёта, заменяя собой посттравматический стресс. Краски заканчиваются, и Тейлор трясущимися пальцами смешивает на палитре нужные тона. Джастин - творец. А творцы должны находить в каждом событии своё вдохновение.