Уроборос

Осень – время смерти и тоски. Листья засыхают и, опадая на землю, умирают под ногами людей. Ветер склоняет голые деревья под тяжестью гнева непостоянного Зефира[1]. Небо теряет свой цвет и сереет от бесконечной печали, которую изливает ледяными дождями на уже остывшие города. Вянут последние цветы. Погибают последние лучи солнца. Вянут последние грезы. И цель, преисполненная самоуничтожения, уже поставлена. Кожу на щеках пощипывает от слез соленых как морская вода. Руки окрасились бордовой кровью, теперь стекающей крупными каплями к осколкам разбитого зеркала. Дыхание рваное и тяжелое из-за бесконечной дыры в сердце. Пустое сердце – пустые глаза. Устремленные на опрокинутую рамку для фотографий. Завтра он снова повернет ее к себе улыбающимся лицом, а пока что в этом нет смысла. Хосок медленно встает на ноги, опираясь спиной о стену, и направляется в ванную. Там он привычно промывает порезы холодной водой и перевязывает руки. Затем достает снотворное и высыпает в свою ладонь небольшую горсть таблеток. Выпивает их, запрокидывая голову. Еще один чертов день, полный страданий, подошел к концу. Он возвращается в комнату и, не раздеваясь, ложится в кровать. Закрывает глаза и ждет, когда начнет действовать лекарство. «Вот и все» - пробегает последняя мысль, пока в кончиках пальцев начинает покалывать. Завтра они снова встретятся. Утро начинается с ярких, но безжизненно холодных лучей, светящих в лицо. Хосок приоткрывает глаза и сонно морщится, поднимаясь в постели. Медленно пробежав взглядом по комнате и ненадолго задержавшись на осколках, искрящих при утреннем свете, он вытягивает руки перед собой, рассматривая их. За ночь бинты пропитались кровью и присохли к ранам, отдающим пульсирующей болью. Хосок слегка улыбается и, надавив пальцами на левое запястье, чтобы почувствовать боль еще острее, смеется уже в голос. Он опускается обратно на кровать и, разглядывая свои истерзанные руки, поднятые к потолку, думает об одном единственном человеке. Через пару минут он уже стоит на корточках посередине комнаты, проводя кончиками пальцев по шершавой поверхности деревянной рамки. Глубоко вздохнув, он переворачивает ее давно потрескавшимся стеклом к себе: всматривается в яркие глаза, останавливается взглядом на губах, сложившихся в теплую улыбку, оглаживает очертания лица и шеи. Он и сам не замечает, когда слезы начинают литься, капая с подбородка, только глотает их, захлебываясь в беззвучном крике. Падая на колени, он прижимается лбом к холодному стеклу, содрогаясь, как безвольная марионетка в руках ребенка. Только вернув контроль над своими эмоциями, Хосок поднимается на ноги, не выпуская заветную фотографию из рук, убирает волосы с лица и выдавливает вымученную улыбку. Жизнь может остановить свой ход, но ничто не остановит душу, рвущуюся найти спасение. Даже если оно будет заключаться в бесконечном самоистязании. Время вернуть все на круги своя. Он подходит к пустой тумбочке, оставляя улыбающегося человека на ней. Три трещины, проходящие вдоль рук и заканчивающиеся у левого глаза – Хосок их ненавидит всей душой, но ни за что от них не избавится. Он отходит к зеркалу, висящему над раковиной, единственной целой вещи, чудом выжившей после всех атак ярости, которые он пережил в этой небольшой квартире. Изучив взглядом свое опухшее лицо и усмехнувшись от безвольной злости, он направляется к двери, подбирает с пола свою толстовку и, отряхивая ее от стеклянной крошки, одевает, накинув капюшон. Ключи не берет и дверь за собой не закрывает, просто никто не наведается в его обитель. Он подходит к воротам старшей школы уже через двадцать минут, достает из кармана смятую пачку сигарет и начинает ждать. Как бы раньше его это ни раздражало, теперь в этом ожидании заключается весь смысл его существования. И он смотрит перед собой, не переставая пускать дым, от которого так горько во рту. Когда Хосок видит его, идущим со своими друзьями и смеющимся вместе с ними, он горько усмехается и выбрасывает недокуренную сигарету. Маленький лжец, вот какого он о нем мнения. – Чонгук. Тот оборачивается и улыбается ему, но Хосок видит грусть в этих глазах. Раньше не замечал, но теперь ни с чем это не спутает. Но он не будет его утешать, потому что в этом нет никакого смысла. – Не думал, что ты придешь сегодня. – У меня не было другого выбора. – Почему же? – Кто знает, кто знает… Хосок задумчиво вглядывается в стоящую неподалеку девятиэтажку, знакомую своими очертаниями до боли, и привычно спрашивает: – Куда хочешь пойти? Он знает, что ему не откажут. Не сегодня. – Что насчет нашего места? «Как же так случилось, что это место стало вдруг твоим, но не нашим», - а вслух: – Пойдем. Они идут рядом всю дорогу, но почти не разговаривают. Их тишина, она ценнее любого звука. Еще полтора года назад, в день, когда они познакомились, их местом стала крыша одной девятиэтажки, рядом с которой находится школа Чонгука. Хосок тогда потерял смысл во всем, что его окружало и самым простым решением казалось просто сделать шаг в пропасть: в пропасть, из которой невозможно вернуться живым. Знал ли он тогда, что станет тогда его спасением? Знал ли, что это будут слезы невинного школьника? Не знал. Он много чего не знал в своей жизни. Он не замечал, как у всегда веселого школьника в глазах родилась грусть: неубиваемая, неизлечимая, настолько глубоко вросшая в мозг, что от нее нет уже спасения. Теперь он все видит, он чувствует ее в каждом движении, в каждом взгляде, в каждом слове. Слова складываются в предложения, предложения складываются в рассказ, и все в этом рассказе: каждая точка, каждая запятая, настолько пропитаны ядом, что нужно быть слепым, игнорируя это... Теперь он видит. Но яд, проникший в кровь и слившийся с каждой клеточкой тела, уже не вывести из организма. Нельзя сказать – успокойся, нельзя сказать – прекрати! Чувства человека не подчиняются простым словам: есть что-то, что не поддается одному лишь желанию, есть что-то, что не поддается ничему. От этих мыслей хотелось остановиться: не бежать, как белка в колесе, без возможности достичь финиша, не терзать больше себя. Но Чон Хосок всегда был эгоистом, и теперь он уже не сможет отказаться от своего пути: пути, никуда не ведущего. Каждый раз, поднимаясь на крышу, они выкуривали одну сигарету на двоих: так уж завелось. Так они становились еще ближе: в их легких был один и тот же грязный воздух, такой же грязный, как и их жизнь. Так и сейчас. Не время изменять привычкам. Они смотрят друг другу в глаза, стараясь прочитать, что написано у другого в глубине его души. Но Чонгук заведомо проиграл. Ему неизвестно, что его душа уже давно прочитана, что каждый потаенный уголок с самыми сакральными мыслями уже изведан. Что Хосок уже не изучает его, а всего лишь упивается любовью, которую испытывает. Упивается любовью, которую нашел в грустных глазах веселого школьника. Чонгук берет его руки в свои: согревает замерзшие пальцы, рассматривает багровые повязки и белые полоски старых шрамов. Он расстегивает его толстовку и крепко обнимает, сцепляя руки в замок. Утыкается носом в шею, а Хосок, одной рукой перебирая темные волосы, кладет вторую поверх серого школьного пиджака. Они стоят так целую вечность, растворяясь в каждом мгновении, цепляясь за каждую секунду. Ловят холодные удары ветра в лицо и боятся: Чонгук разбить настоящее, Хосок потерять прошлое. Они как две стороны одной медали: вот только Хосок видел обе, и руки от этого сжимаются сильней, и хочется кричать, хотя голоса нет. Когда Чонгук отстраняется, руки, спрятанные под толстовкой, расцепляются. Теперь они потеряны друг для друга. И только взяв в руки его лицо можно подарить ему все то отчаяние, которым ты пронизан, только так можно отдать ему частичку себя, чтобы осталось хоть что-то. Последний поцелуй невинного школьника, который больше никогда не будет веселым. – Ты сейчас ведь пойдешь в студию? – Как и всегда. – В таком случае наше время уже вышло. – Ты снова прав. Что насчет тебя? – Я хочу еще постоять и подумать. Ледяной свежий воздух помогает почувствовать себя живым и теплым. – Есть вещи, в достаточной мере холодные, чтобы навсегда забыть ощущение жизни. – А ты чувствуешь внутри себя жизнь, хён? – Каждое утро я рождаюсь и каждую ночь умираю. Внутри меня нет ни жизни, ни смерти. Только саморазрушение. Пронзительный взгляд, тягучее касание. И тихие шаги, разбавляющие повисшую тишину. Выйдя из подъезда, Хосок чувствует всем своим телом взгляд, устремленный на него с высоты ледяных ветров. Он поворачивает налево и идет вперед, не видя ничего перед собой: плача, не проронив ни слезы; крича, не произнеся ни звука. Движется вперед, но уже через минуту возвращается в знакомый двор. Встает в тени деревьев. За спиной его вторая обитель: высота, на которой он нашел спасение, теперь потерянное. Закрывает глаза. Ногти до крови впиваются в ладони. Он ждет. Всего через пару минут громкий хлопок. Вокруг поднимаются крики, и Хосок удаляется со своего места. Открывает глаза и уходит в свою маленькую квартиру. Он оставляет позади тело, раскинувшееся на асфальте: неестественно вывернутые руки, сломанные позвонки и кровавые полоски от брызнувшей крови, идущие по лицу тонкой линией от левого глаза. Хосок возвращается домой, запирает за собой дверь и скидывает толстовку на пол около двери. На мгновение он останавливается и, подойдя к тумбочке, отшвыривает фотографию Чонгука куда-то на другой конец комнаты. Молча подходит к столу, берет ножницы и начинает сдирать присохшие бинты вместе с болячками, вновь терзая уже начавшие заживать раны. Самообладание покидает почти сразу. Он падает на осколки стекла и кричит. Кричит, вырывая из души все живое, что в нем осталось. Кричит, проливая кровавые слезы на осколки того, что когда-то отражало в нем человека. Его смерть мучительна, она терзает его изнутри, пожирая все, что можно назвать эмоциями. Тепло уходит, и никакие ветра не вернут ему это чувство. Вянут последние цветы. Погибают последние лучи солнца. Вянут последние грезы. И цель, преисполненная самоуничтожения, уже поставлена. Кожу на щеках пощипывает. Руки окрасились бордовой кровью. Дыхание рваное и тяжелое из-за бесконечной пустоты внутри. Хосок медленно встает на ноги и направляется в ванную. Там он привычно промывает порезы холодной водой и перевязывает руки. Затем достает снотворное и выпивает его. Еще один чертов день, полный страданий подошел к концу. Он возвращается в комнату и, не раздеваясь, ложится в кровать. «Вот и все» - пробегает последняя мысль. Завтра они снова встретятся. _____________________________________ [1] Зефир – древнегреческий бог ветра. В разных мифах указывается посланником как холодных ветров и бурь, так и теплых, легких ветерков, в зависимости от региона происхождения сказания.