Out of time

      Всё было хорошо, пока мир находился в движении.       С Ильёй время будто бы застыло — он приказал часам остановиться, и стрелки, отсчитав последнюю секунду, действительно замерли, указывая на полночь. В этом нет ничего ужасного. Быть может, так лучше, гораздо лучше, потому что впервые Наполеону не нужно никуда спешить — он везде опоздал. Оглушительным грохотом в тишине, застывшей в воздухе вместе с пылью, прозвучала внезапно появившаяся необходимость осознать.       И даже так, даже после долгих раздумий, спустя десятки бессонных ночей и спустя сотни неверных выводов, Наполеон не смог бы сказать, с чего всё началось.       Быть может, это что-то из детства — что-то незначительное на тот момент, совершенно незаметное, но каким-то невероятным образом определившее судьбу Наполеона. Быть может, это обыкновенная прихоть, подменившая собой истинные желания и ставшая другим, невероятно мучительным желанием. Впрочем, это уже не имеет никакого значения — слишком поздно идти к истокам. Суть лишь в том, что Наполеон всегда был падок на таких, как Илья — безупречных снаружи, словно сотворённых из самого белого, самого дорогого мрамора, но разбитых, выгоревших дотла внутри. Только таких, как Илья, он и любил — страстно, горячо, отчаянно, до алого марева перед глазами, до мелкой дрожи во всём теле. Любил и всем сердцем зарывался в эту бурую грязь, тонул в ней безнадёжно, беспомощно. По крайней мере, так Наполеону казалось, и в это он верил, когда целовал таких чужих для него мужчин в шею, оставляя яркие метки на бледной коже. Ему нравилось напрочь терять голову — это был отличный способ избавиться от тяжёлой тоски и серой скуки.       И они, все эти мужчины, чьи имена давно забыты, любили Соло в ответ — неявно, тихо. Любили просто за то, что красив, что безукоризненно научен светскому такту и манерам. Прощали ему все прегрешения вольные и невольные — за то, как прямо держал он спину, и за то, с какой грацией двигался, и за то, как смеялся. Его могли слушать часами, тянущимися сладкой патокой, — и не важно, что именно он говорил, главное ведь, что голос его на слух ложился так мягко, ласково.       Наполеон убеждал себя — это всё потому, что в них есть всё то, чего в нём нет: личная трагедия, гнёт воспоминаний, незаживающие раны, которые так легко потревожить. Сам он вроде как до смешного прозаичен, пуст, и это — единственная причина, по которой тянет его к неземным, потрясающе небесным.       А главное — получить чью-то привязанность было так легко. Наполеон умел найти правильный подход к любому человеку — не словами, но тонкими улыбками, едва уловимыми жестами, и глубокими взглядами, в которых таилось немое обещание. Соло подчинял своей воле буквально всем — тревожно сведёнными к переносице бровями, морщинками в уголках смеющихся глаз, хрипотцой в низком голосе. Независимо от поступков и обстоятельств, для других он оставался совершенством, и это была та самая неразменная монета, на которую можно было купить практически всё.       Увы, этого оказалось недостаточно. Ничто не сделало Илью его, Наполеона, собственностью.       Теперь Соло, привыкший исключительно брать, готов отдать всё, действительно всё, но Курякин в этом нисколько не нуждается. Ночами, напоминающими чей-то сон, он трахает Наполеона так, как не стал бы трахать любимого человека. Быстро, яростно, вымещая всю скопившуюся за день злость. Выворачивает запястья так, что ещё чуть-чуть, и после очередного, особенно громкого стона раздастся хруст. Сдавливает горло до тех пор, пока Наполеон не заходится сухим кашлем, хватая ртом воздух. Смотрит в слезящиеся глаза, и в их мути не находит ничего, что хотелось бы забрать себе.       После, получив омерзительное по своей сущности удовольствие, Илья всегда уходит в душ. Сразу же. Ему это до странного противно — лежать рядом с Наполеоном дольше, чем нужно, чтобы в голове хоть сколько-то прояснилось. Он тщательно смывает с себя все следы, и порой ему кажется, что запах Соло въедается ржавчиной в его кожу. Илье чертовски нравится тело Наполеона, его блядские губы, его взгляд с поволокой, его гортанные стоны, но всё то, что скрыто за этим, вызывает отторжение. Грязь. Соло с невообразимой гордостью носит в себе всё то, что ненавидит Илья. Разве что эта жгучая ненависть к отдельным чертам не равняется ненависти к самому Наполеону, и это стирает границы, размывает очертания. Всюду — полутона.       — Иди, — бросает Илья небрежно, вернувшись из ванной комнаты. Он идёт к окну, открывает форточку и закуривает. Эти дерьмовые советские сигареты, от одного запаха которых воротит. Курякин глубоко затягивается, поймав на себе взгляд Наполеона. В свете луны, льющемся сквозь тонкие, полупрозрачные занавески, Илья ещё красивее. До того, что у Соло болезненно ноет в груди — тихая печаль накатывает волной, и он цепляется взглядом за шрамы Ильи, которые, как ни странно, совсем его не портят. Наоборот. Эти шрамы — целая история, бесконечная история, но Наполеону никогда её не узнать, а значит, Илья навсегда останется чужим, бесконечно далёким. Соло и за годы не преодолеет то расстояние, что разделяет их, но кто-то… кто-то его в один шаг пройдёт, не заметив.       Это вполне могло бы быть расплатой за те сердца, что украл и разбил Наполеон, но нет, в карму и прочую чушь он не верит. Принять как факт — не легче, зато гораздо быстрее.       Иди. Снова и снова. После всего, что Наполеон позволяет делать с собой. После всего, на что Наполеон позволяет себе надеяться. К этому нельзя привыкнуть — каждый чёртов раз это сбивает с толку. Соло хочет убить Илью. По-настоящему — без слова «убить». В нём просыпается давно затоптанная гордость, в нём просыпается ярость, которую, в отличие от Ильи, он контролирует. В этом одно из его преимуществ перед Курякиным — гнев не выворачивает его нутро наизнанку, не обнажает его нервы.       Он вообще во многом лучше Ильи. Так Наполеон считает. Но какая разница, если он мог бы стоять вечно на коленях перед Ильёй в бесполезном ожидании того, что тот всё-таки посмотрит вниз?       Лелея пустые мечты, Наполеон, неслышно ступая, подходит к Курякину. Он касается осторожно плеча Ильи, ведёт медленно вниз, к локтю — этого хватает, чтобы русский вздрогнул и отстранился. Тепло его кожи остаётся покалыванием на кончиках пальцев Наполеона. Не нужно задавать никаких вопросов, не нужно подбирать верные слова — для Ильи всё очевидно. И в глазах его такая отстранённость, что нет никаких сил терпеть.       Наполеон беззвучно бросается на него, валит на незастеленную кровать, требуя ответа, требуя хоть чего-то, кроме звенящей тишины. Они долго катаются по постели — Илья старается ударить Соло, а Соло крепко обхватывает руками его шею, обнимая, не оставляя между ними пространства. Ближе, чем когда-либо. Только злость освобождает Курякина.       — Что ты хочешь от меня услышать? Что я должен тебе сказать? — рычит Илья сквозь сжатые зубы. Он буквально выплёвывает слова в лицо Наполеону, дыша рвано, и голос его срывается на хриплый полушёпот. Соло готов поклясться — ни в этом мире, ни в том, где он окажется после смерти, не найдётся ничего прекраснее, чем вот такой вот Илья — растревоженный, открывающий свою животную натуру.       — Правду, — выдыхает Наполеон и сглатывает. На языке — кровь, своя, сочащаяся из разбитых губ. Это меньшее из того, что может сделать Илья.       Курякин срывается и, высвободившись из объятий Наполеона, бьёт. Бьёт наотмашь, говоря, что да, чёрт возьми, он нисколько не любит и никогда не пожалеет о том, что сделал с Соло. Шепча, что Наполеону лучше исчезнуть, потому что за долгие годы изменится что угодно, но не его отвращение, невероятным образом смешивающееся с желанием и пробуждающее в нём всё худшее.       Разве что хуже уже не будет.       Наполеону необходимо услышать вновь, необходимо убедиться окончательно, что в Илье нет ничего, за что его можно было бы любить. Необходимо твёрдо знать, что это тупик, и это действительно так, от начала и до конца, но Наполеон заглядывает Илье в глаза и видит там ненужную боль и речную тоску. Это заставляет любить сильнее. Несмотря на то, что душа разваливается на куски, расслаивается. Несмотря на то, что внутри так пусто, гулко и темно.       — Ты будешь любить и это, — шепчет Илья, когда его рука лежит на горле Наполеона, сжимая, сдавливая.       И он прав.       Совсем скоро они оказываются в России. Никто не предполагал, что Илья с таким рвением примется за это задание. Наоборот, Уэйверли ждал протеста, ждал отчаянного сопротивления, но вместо этого вдруг получил полную готовность.       В этой стране Наполеону ненавистно всё. Просто потому, что он знает — здесь родился Илья, здесь его превратили в чудовище. Соло никогда прежде не видел такой дрянной весны — всюду грязь, распутица, а солнце будто бы радиоактивное. В тени, под корявыми стволами деревьев, лежит снег — серый, и кажется, что если наступишь на него, то сразу же провалишься по колено в мерзкую бурую жижу. С отвращением Наполеон смотрит по сторонам. Отвращение не исчезает и тогда, когда их задание выполнено.       Мужчина, низкий, тучный, дёргается в предсмертных конвульсиях. Он вслепую возит руками с короткими пальцами, украшенными дорогими перстнями, по полу, пытается ползти, оставляя кровавые разводы, пачкая всё красным, липким. Он стонет дико, издаёт страшные звуки, безумным взглядом уставившись на Илью. Он не может говорить, не может предложить Курякину все свои деньги в надежде спасти свою жизнь — Илья отрезал ему язык. Захлёбываясь кровью, мужчина рыдает надрывно. Наполеон устаёт наблюдать — он, сняв пистолет с предохранителя, стреляет в спину несчастному. Довольно. Суть не в бессмысленном насилии, не в чужой крови, а в том, что всё это делает Илья. Он делает, и ему нравится. Ему, чёрт возьми, нравится. Это омерзительно до тошноты — видеть, как Курякин упивается чьими-то страданиями и теряет свой человеческий облик. Другая сторона медали. Соло с трудом верит, что за этим прекрасным лицом, под этой мраморной кожей — сам дьявол.       Алое расплывается чёрным по серой ткани пиджака, все звуки стихают, и тут же на Наполеона обрушивается град ударов.       — Какого чёрта ты сделал? — Илья бьёт в солнечное сплетение, затем — ещё раз, коленом, вышибая из груди Наполеона дыхание, срывая с губ тихий, полный удивления стон. — Я бы убил его сам. Позже.       Позже? Наполеона перекашивает от омерзения, и он впервые отвечает по-настоящему — извернувшись, вырвавшись из мёртвой хватки, ударяет Илью в челюсть. Ему хочется выбить из Курякина всё дерьмо, чтобы затем целовать исступлённо разбитые губы, чувствуя вкус крови на языке.       Всё это бесполезно — нужно скорее уходить, нужно собрать себя по частям и уходить.       Зато вечером того же дня, приведя себя в порядок, смыв запах смерти, Илья выглядит как ангел. Грязь к нему не пристаёт. Тот, кто наслаждался чужой болью, впитывал её в себя, и тот, кто стоит теперь перед Соло, — два разных человека. Конечно, в этом нет ни капли правды, но Наполеон позволяет себе очередной самообман. Иначе и не бывает. В глазах у Курякина — небо, чистое, бездонное, вечное, и Соло предпочитает совсем не думать о том, что рдеет оно адским пламенем. Он отгоняет любые мысли о том, что случится завтра, послезавтра и в любое другое время, если его одержимость Ильёй не растворится в воздухе белым туманом.       Выключив свет, задёрнув шторы, Наполеон усаживает Илью на высокий деревянный табурет. Он раздевает Курякина, уделяя внимание каждой пуговице, каждой ниточке, каждому цвету. Времени нет — об этом Соло напоминает себе, плавно, бесшумно опускаясь на колени перед Ильёй. Безмятежно умирает всё, кроме осознания того, насколько Илья прекрасен. Немое восхищение подменяет тревогу, заслоняет собой и луну, и звёзды.       Всё, чего Наполеон когда-либо хотел, и всё, что он когда-либо любил, — вот оно, под тёплыми ладонями, скользящими по плечам Ильи. Курякин утягивает Наполеона за собой — в копоть и дым, в болезнь и преступление. И ему не надо звать Соло — он в любом случае пойдёт следом, пойдёт, отставая ровно на два шага, чтобы заслонить спину Ильи своей спиной.       Наполеон понимает — после этой ночи они вернутся к тому, с чего начали. Им никогда не стать ещё ближе. Потому он не спешит, выжигая каждую секунду на своём сердце, давая себе шанс сохранить в памяти всё. Утро не наступит, пока Илья того не пожелает. Кажется, всё в этом мире подчинено его воле, и противится этому неправильно, неестественно.       И всё же ночь заканчивается. Заканчивается и жизнь. Боль возвращается с первыми лучами солнца. Любовь, возникшая из пустоты, вновь становится пыткой.       Остались ли у Наполеона иллюзии? Нет. На исходе четвёртого года они — пыль на ветру. Сухая пыль, норовящая попасть в глаза. Соло усмехается криво — он научился не смотреть.       А.Н.К.Л. не существует, и в этом нет ничего удивительного. Бредовая идея прогорела после огромного скандала, раздутого политиками и отданного на растерзание прессе. О, как же старательно их полоскали — один газетный заголовок язвительнее другого. Просто кому-то это было нужно — сделать провал организации достоянием общественности, спустить на неё всех собак. Кто-то влиятельный обставил всё так, что имя Уэйверли, прежде нигде не мелькавшее, стало известно всем. Забавно, но Соло до этого нет никакого дела. Он снова работает на ЦРУ, заботясь лишь о том, как бы урвать на стороне кусок побольше.       Наполеону хорошо. Наполеону хорошо без Ильи. Ему так спокойно. Невообразимо. Жизнь продолжается.       Наполеон не спрашивает себя, любит ли он Курякина до сих пор. Он знает, что любит. И будет любить вечно. До последнего вдоха. До скончания времён. Илья, независимо от обстоятельств, останется рекой, текущей по венам Наполеона вместо крови. Рекой, солнцем, ветром — целой вселенной, запертой в тесной клетке из рёбер. Поэтому встретить его опять, выполняя очередное задание, — ужасно.       По крайней мере, так только кажется в первые несколько секунд, пока Соло изучает внимательным, настороженным взглядом знакомое, практически родное лицо. Нет, всё же четыре года не прошли для Ильи бесследно — его черты заострились, обледенели, а в глазах, запавших, застывших, так явно теперь сквозь аквамарин проступает злое, голодное, собачье. Уже не ангел. Никогда им не был. И всё же… Наполеона уничтожает всего-навсего мысль о том, что там, под мешковатой курткой, под чёрной водолазкой Курякин прячет новые шрамы. И эти шрамы останутся секретом для Соло — точно так же, как и те, что когда-то он гладил кончиками пальцев.       Это смешно, и Наполеон даже находит в себе силы, чтобы улыбнуться. Илья удручённо молчит, закуривая, а Соло нечего слушать — он всё понимает сам. Он стоит ровно, на выправку, и не видит ничего, кроме грязи, в самый последний раз разрешая себе всем сердцем обожать её. Он всегда видел одного лишь Илью. Видел его во всех своих мужчинах, будто бы предвосхищая события, опережая собственную судьбу. Сквозь пространство и время. Сквозь неизвестность и темноту.       Они расходятся, так и не сказав друг другу ни слова. Отпускать — не страшно.       Наполеон забывает об Илье больше, чем другие сумеют когда-либо узнать.