Наследник

– Александр! Алекс в данный момент погружался в глубины Тихого океана, восхищаясь смелостью капитана Немо, и поэтому зов до него не дошел. – Александр, немедленно спустись вниз! Мальчик с трудом вынырнул из книги и прислушался. Его зовет тетя Корделия? Но ведь она сама приказала ему не высовываться из своей комнаты до ужина, если он хочет присутствовать на этом самом ужине. – Я кому говорю, дрянной мальчишка? Живо! Вздохнув, он с сожалением захлопнул книгу, поднялся с кровати и обреченно поплелся вниз по лестнице, мысленно прикидывая, что нужно тете. Два дня назад мистер Поттер доставил его на порог дома Бигсли и ободряюще шепнул, чтобы он не унывал, держался, и что ровно через четырнадцать дней, десятого августа, они приедут за ним. Лили, естественно, вызвавшаяся проводить, сочувственно морщилась и вздыхала, пообещала, что возьмет на себя устройство грандиозного торжества в честь его дня рождения и освобождения из магловского заточения (именно так она и выразилась), а если к нему будет приставать некий свин по имени Вернон Дурсль, то пусть Алекс напомнит о его любимой кузине Лили, которая скоро объявится с ежегодным визитом к милым родственничкам. Кажется, прошла вечность с той минуты, как Лили и мистер Поттер закрыли за собой выкрашенную мерзкой зеленой краской дверь дома Бигсли. И впереди такая же несносная тягучая вечность… Тетя Корделия не разжимала губ и разговаривала сквозь зубы. Видимо, полагала, что Алекс совершил неслыханную подлость, вернувшись к ним, и что его придется теперь кормить целых две недели, а социального пособия, по-прежнему получаемого ими, конечно же, не хватит на такое прожорливое существо. Мистер Бигсли все время фыркал, расспрашивая о его школе. Почему-то они считали, что он учится в еще более ужасном заведении, чем школа Святого Брутуса для трудновоспитуемых подростков. Алекс не стал их разубеждать и живо описал методы воспитания, припомнив нудные ностальгические мечты завхоза Филча о розгах, цепях и порке, которые ему приходилось выслушивать во время отработок наказаний профессора Люпин. Мистер Бигсли пришел в совершеннейший восторг и заявил, что это правильное заведение, как раз подходящее для такого злостного хулигана, как Алекс. Он даже решил лично написать благодарственное письмо директору и два вечера подряд, отдуваясь, просидел за чистым листом бумаги. Но столь непривычное занятие, как обдумывание вежливых фраз и облекание мыслей в трехсложные слова его утомило, и письмо так и осталось незавершенным. На той же волне вдохновения Алекс расписал Ричарду и Роберту тактику выживания в одной комнате с двумя настоящими ворами, одним будущим грабителем и потенциальным убийцей (едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, потому что еще в прошлом году вычитал сюжет из какого-то дурацкого детектива). Впечатленные братья оставили его в покое на целый день, и потом их тычки и обзывания доставались намного реже, чем в прошлые годы. Оказывается, можно обойтись и без волшебства. Вот только Алексу на все это было плевать, он томился и скучал, подбадривая себя лишь мыслью, что, в конце концов, дни все-таки тянутся понемногу, ползут медленными улитками, а потом приедут Поттеры и заберут его отсюда. А там день рожденья и целых две недели каникул до первого сентября! Надо только набраться терпения и подождать. – Ты меня слышишь, паршивец?!! – Иду, – без энтузиазма откликнулся он, входя в гостиную, – что вы хот… Он едва не подавился и закашлялся, потому что слова буквально застряли в горле. В гостиной тети Корделии, на ее диване, обитом скользкой тканью в мелкий цветочек, в окружении подушек с рюшами, сидел собственной персоной мистер Юбер Малфуа! Он держал в руках небольшую черную трость с серебряным набалдашником, и его улыбка была такой же мерзлой, как зимний день, и такой же фальшивой, как неестественно зеленый изумруд в его галстучной булавке. Тетя Корделия выглядела раздраженной (как всегда) и озадаченной (что случалось крайне редко, потому что полагала, что осведомлена обо всем происходящем на свете, и ее мнение об этом единственно верное и непогрешимое). – Этот джентльмен утверждает, что он твой родственник. Отвечай, это так? И кто тогда этот проходимец, который привез тебя из твоей школы? – визгливый голос тетки взвился вверх, дойдя почти до ультразвука. – О, мадам, позвольте заметить, что человек, о котором вы говорите, не принадлежит к нашей семье, - в водянисто-серых глазах Малфуа легкими тенями сквозили презрение и брезгливость, - он втерся в доверие опекунскому совету, и управление делами Александра совершенно незаконно перешло в его руки. – Какими еще делами Александра? Какому опекунскому совету? – подозрительно прищурилась миссис Бигсли, и по ее лицу Алекс ясно видел, что больше всего ей хочется выкинуть Малфуа из дома, и в то же время ее одолевает жадное любопытство. – Мы – единственные опекуны этого мальчишки! – Ты не признался тетушке? Ай, как нехорошо, – мистер Малфуа с наигранной укоризной покачал головой, и Алекс облился холодным потом. Он молчал, просто не понимал, что делать, и что вообще происходит. Откуда Малфуа узнал, что он у Бигсли? – Мадам, ваш племянник богат, как Крез. Тетя Корделия недоверчиво поджала и без того уже совсем не видные губы. – Да-да, не сомневайтесь. Ему принадлежит баснословная сумма в акциях, депозитах, ценных бумагах, золотых и серебряных слитках и драгоценных камнях, его активы составляют… Впрочем, не буду утомлять цифрами и подсчетами, но поверьте мне, они весьма и весьма внушительны. Да что там, ему принадлежат два серебряных и один золотой рудник, а это имеет немаловажное значение для нашей экономики! Что же ты, дружок, молчал о том, кто ты на самом деле? Или боялся, что эти люди посягнут на то, что принадлежит тебе по праву? Благоразумно, о да, очень благоразумно, ты настоящий сын своей семьи, – Малфуа усмехнулся краешком губ и поиграл тростью. Он все еще сидел на диване, откинувшись на подушки, закинув ногу на ногу, и Алексу почему-то казалось, что он наслаждается всем происходящим, словно театральным представлением. – Акции? Ценные бумаги? Рудники?! Золото?!!! – миссис Бигсли с размаху упала на стул, скрипнувший всеми ножками. Ее словно стукнули по голове и вытряхнули все мозги. Что Малфуа нужно? Почему он пришел сюда и сидит с таким видом, словно диван пачкает его безукоризненно выглаженные брюки, а он вынужден это терпеть? – Чт… что вам нужно? – онемевшие губы наконец-то разлепились. – Мне нужен ты, Александр, – Малфуа снова улыбнулся, устремив взгляд своих водянистых глаз на него, – да, именно так. Не думаешь же ты, что я пришел сюда ради этих ничтожеств? Тетя Корделия на удивление быстро справилась с собой и с настойчивостью тяжело груженого грузовика на прямом шоссе наставила на Малфуа указательный палец. – Мистер-как-вас-там, я требую, что бы вы объяснили, что там связано с этим паршивцем! Какие еще деньги и золото? Нам причитается четверть, нет, половина, нет, три четверти всего! Мы кормили его семь лет и… Мужчина с отвращением на лице хлопнул тростью по ладони, и миссис Бигсли еще некоторое время продолжала открывать рот в полной тишине, не осознавая, что ее лишили голоса. – Зачем я вам? – настороженно спросил Алекс. – О, я просто приглашаю тебя, как племянника, погостить в моем доме, – Малфуа с наигранной беззаботностью пожал плечами, – это не запрещается законом, не правда ли? – А если я откажусь? – Отказ не принимается, дружок. Я настаиваю. Алексу внезапно захотелось убежать из этого дома и ночевать хоть под мостом, лишь бы не видеть Малфуа. – Мистер Поттер знает, что вы… – Нет, мистер Поттер ничего не знает и не узнает, я надеюсь, – уже с нескрываемой злостью процедил Малфуа, – повторяю: отказ не принимается. А если ты вдруг вздумаешь упираться, то с этой мерзкой маглой и еще двумя не менее отвратительными маглами, которые сейчас увлеченно потрошат кошку на заднем дворе, внезапно приключится нечто очень плохое. Например, вот это. Он небрежно взмахнул волшебной палочкой, в которую как-то незаметно превратилась его трость, и тягуче, растягивая слоги, произнес: – Asfictio. Лицо тети Корделии, все еще пытавшейся исторгнуть какие-то звуки, внезапно начало багроветь, она схватилась за горло, широко раскрывая рот, словно пыталась набрать в грудь воздуху, но ей это никак не удавалось. Глаза вылезли из орбит, женщина сползла со стула, теряя сознание. – Прекратите! Сейчас же прекратите! Что вы делаете?! – выкрикнул мальчик, невольно пятясь назад. Колени противно подгибались от неожиданной выходки Малфуа. Алекс на самом деле испугался. За год обучения в Хогвартсе, штудирования его библиотеки и знакомства с волшебниками он прекрасно понял, что маги с палочкой в руках способны на такое, что не приснится и в ночных кошмарах. – Не надо! Я пойду с вами! Малфуа довольно осклабился и с видимой неохотой опустил свою волшебную палочку. Тетя Корделия наконец сделала вдох и зашлась в надрывном захлебывающемся кашле. – Я рад, что мы так быстро пришли к согласию. – Мне надо забрать свои вещи, – неприязненно буркнул Алекс, – они наверху. – Я поднимусь с тобой. В своей тесной комнате под неотрывно следящим взглядом Малфуа мальчик нарочито медленно, растягивая время, сложил в рюкзак все, что у него было – свитер, две пары джинсов, несколько футболок, чистые и грязные носки, пяток книг (конечно же, не волшебных, обычных, из библиотеки мистера Поттера, но заколдованных по его просьбе миссис Поттер, чтобы бесцеремонные руки братьев Бигсли начали чесаться, едва коснувшись их переплетов). Когда они спустились, тетя Корделия уже поднялась на ноги, ее лицо было в багровых пятнах, в глазах смешались злоба и испуг, и от этого она почему-то еще больше, чем когда-либо, походила на селедку. Влажной и липкой ладонью Малфуа ухватил мальчика за запястье. В следующее мгновение Алекс почувствовал, что все тело ужасно сжало и куда-то потянуло, но он успел услышать, как Малфуа над его головой произнес: «Obliviate», и увидеть, как лицо тети Корделии с вытаращенными глазами вмиг, как-то совершенно стремительно, стало абсолютно тупым и равнодушным. А в следующее мгновение его с силой протащили сквозь садовый поливочный шланг и вышвырнули на самые твердые в мире каменные плиты, больно ударившие по пяткам. Рука Малфуа наконец отпустила его, и Алекс, шатаясь, оглядел себя. Ему показалось, что какая-то часть его тела так и осталась в доме Бигсли, возмущенная столь грубым обращением. Внезапно позади что-то залязгало и загрохотало, и он поспешил оглядеться. Они стояли на самой обычной пустынной улице, засаженной самыми обычными каштанами, солнце трудолюбиво заливало их листву ярким летним золотом, ветер весело просвистел над головой, взъерошив волосы, и в общем, ничего зловещего в этой улице, как почему-то ожидал Алекс, не было. А то, что лязгало, оказалось самыми обыкновенными коваными воротами, распахнувшимися во всю ширь. – Что вы сделали с тетей Корделией? – громко сказал он, стараясь подавить внезапную тревогу и с некоторой опаской заглядывая за ворота, – и где мы? – О, с этой мерзкой маглой? Ничего особенного, дружок, просто слегка подкорректировал ее память для ее же блага. А мы находимся у ворот моего дома, – Малфуа сделал приглашающий жест, – вернее, лондонского дома Малфоев. Раньше оно принадлежало твоему деду, потом перешло к твоему отцу, а потом, согласно завещанию, ко мне. Но чувствуй себя, как дома, дружок, мы ведь одна семья. Алекс невольно передернул плечами – до того приторно вкрадчивым и одновременно пугающим вдруг показался ему тон Малфуа. Они прошли в ворота, вновь с тем же грохотом закрывшиеся за ними, под низко нависшими над головой ветвями деревьев, туго и плотно сплетенными в подобие навеса. Солнечный свет лишь местами пробивался сквозь темные листья, и на каменных плитах, по которым вышагивал Алекс, плыли узорчатые тени. В этом зеленом коридоре они дошли почти до самого дома, двухэтажного особняка с огромной террасой, увитой вьющимися розами и виноградом. Вся лужайка перед ней тоже пламенела розами самых разных оттенков красного – от алых, бордовых, багряных, пурпурных до розовых. Их густой тяжелый аромат колыхался над лужайкой почти видимым облаком, перебивая запахи нагретой листвы и травы, и Алекс невольно задышал ртом, глотая жаркий воздух, он никогда не любил розы. Дом был большим, величественным и выглядел так, словно сошел с глянцевой обложки какого-нибудь журнала по домоводству. Арочные окна прозрачно темнели в тени окружавших его деревьев, одно окно было раскрыто, и из него невидимыми птицами вылетали звуки музыки, легкие и живые. Алекс и Малфуа вошли в дом. В холле было просторно, сумеречно и прохладно, что показалось чудесным после послеобеденной жары, пахло чем-то пряным, щекочущим нос, поблескивали стеклом циферблата высокие напольные часы в глубине под лестницей, музыка слышалась почему-то приглушеннее, перемешиваясь с торжественно-медленным тиканьем часов. – Дорогая, мы дома, – громко сказал Малфуа и ударил палочкой в колокольчик на деревянном одноногом столике в углу, отозвавшийся тихим звоном. – Inflamus. В двух светильниках на стене в форме витых рожков из матового стекла зажглись рассеянные желтоватые огоньки, мягко отодвинувшие темноту в углы. Музыка смолкла, за одной из четырех дверей, открывающихся в холл, послышался топоток, и перед ними появилось сгорбленное и беспрестанно кланяющееся существо. Только приглядевшись, Алекс в изумлении понял, что это эльф-домовик. Но он так не походил ни на опрятных добродушных домовиков Хогвартса, ни на свободных и довольно-таки своевольных домовиков Поттеров, что можно было просто диву даться. Он был замотан в ужасно грязную, засаленную, всю в разноцветных пятнах тряпку, безвозвратно потерявшую свое первоначальное предназначение. Голова его была забинтована куском такой же грязной ткани, глаза мутные и гноящиеся, руки и ноги в подсыхающих корках от страшных ожогов. – Что с ним? – пораженно спросил Алекс, на что Малфуа совершенно равнодушно ответил: – Он наказал сам себя за совершенную провинность. – А что он сделал? – Испортил наш обед. Мужчина прищурился, взглянув на домовика. – Готова комната для молодого господина? – Да, хозяин, все, хозяин, готово. – В самом ли деле ВСЕ готово? – в негромком ровном голосе было всего лишь чуточку напора, но домовик задрожал и повалился на колени. – Все-все, хозяин, Труди все проверил. – Исчезни. Но если узнаю, что что-то не так, пеняй на себя. Алекс невольно посочувствовал домовику – такой страх, смешанный с паническим ужасом, промелькнул на уродливом остроносом личике. Он подумал про себя, что если в его предполагаемой комнате не будет хватать чего-то, пусть даже кровати, он ни за что не скажет Малфуа, иначе бедняге домовику, вероятно, очень сильно не поздоровится. – Синиз! – Малфуа нахмурил белесые брови, но по лестнице уже шуршало палой листвой платье спускавшейся женщины. – Да, mon cher? Прости, что задержалась, – грудной бархатный голос с акцентом прозвучал той же музыкой, что лилась из окна, мягко обволакивая слух и невольно заставляя прислушиваться. В противоположность этому голосу, который должен был бы принадлежать высокой яркой женщине, миссис Малфуа оказалась невысокой и полноватой, с тусклыми волосами непонятного цвета, собранными в гладкий узел на затылке. Ее, в общем-то приятное, но какое-то вялое лицо с глубоко посаженными темными глазами и чересчур большим ртом почему-то напомнило Алексу плохо выпеченную сдобу с изюмом. А за ней медленно шла Сатин с таким видом, словно мать тащила ее на веревке. – Синиз, Сатин, – Малфуа широко улыбнулся и положил руку на плечо Алекса, – как я вам и обещал, наш Александр. Он захотел погостить у нас некоторое время, а мы будем только рады, не правда ли? «Захотел?! Ну ничего себе!» – Конечно же. Александр, дорогой, – женщина тоже улыбнулась, слегка отстраненно и как-то неподвижно, одними губами, – вы с Сатин ведь учитесь на одном курсе? Жаль, что не на одном факультете. Ты очень похож на своего дорогого отца, и он наверняка желал бы, чтобы ты учился в Слизерине. Когда Сатин написала нам, что ты – это ты, сын нашего дорогого Драко, мы так обрадовались, и я сразу сказала Юберу, твоему дорогому дяде, что ты должен побывать у нас, чтобы мы получше узнали друг друга… Малфуа довольно кивал, Сатин смотрела в пол, на стены, на потолок, только не на него, а миссис Малфуа все говорила и говорила своим красивым голосом, плавно, нараспев, и все слова у нее были круглыми, гладкими и какими-то одинаковыми, как семена дракон-травы, которые однажды с великой осторожностью показывал им профессор Кроткотт, потому что на сто обычных семян приходилось одно, по виду ничем не отличимое, которое взрывалось при малейшем встряхивании. В словах миссис Малфуа, в отличие от семян дракон-травы, не было ни огня, ни особого смысла, не было вообще ничего, и перед глазами невольно встала миссис Поттер с ее громкими возгласами, смехом, порывистыми движениями, с ее красивым подвижным лицом, на котором все можно прочитать без слов, с ее глазами, в которых то сверкает гнев, то светится добрая забота. И внезапной судорогой свело в груди. Когда он увидит миссис Поттер и всех остальных? – Через час будет чай, а пока Сатин проводит тебя в твою комнату. Надеюсь, тебе у нас понравится, дорогой. Алекс постарался изобразить на лице выражение, приличествующее благодарному гостю и родственнику, но, кажется, получилось откровенно плохо, со стороны Сатин послышалось едва слышное фырканье. Если они были в Хогвартсе, эта девчонка обязательно сказала бы что-нибудь оскорбительно-обидное, по ее мнению. Что-то вроде: «Салазар Великий, тебя что, покусали лукотрусы-оборотни, переболевшие русалочьим бешенством? Выглядишь так же мерзко и глупо». Но сейчас, в присутствии родителей она, естественно, ничего не могла сказать и, задрав подбородок, молча восшествовала наверх по лестнице. Алекс также молча пошел вслед за ней, трогая прохладные перила и спиной чувствуя колкие взгляды взрослых, оставшихся внизу. В коридоре, где стены были обиты темно-синей бархатистой тканью, Сатин остановилась у одной двери и криво усмехнулась. – Вот твоя комната, дорогой кузен. Добро пожаловать. Презрения в ее голосе, в этих нескольких словах было столько, что хватило бы на десяток человек и одного гоблина. – Спасибо, дорогая кузина, ты сама доброта и гостеприимство, – не менее ядовито ответил Алекс, – я думаю, мне здесь так понравится, что каждое лето мы с тобой будем проводить вместе. Если эта надменная идиотка полагает, что без друзей он стушуется, то, как говорит Лили, трижды ха ей. Он толкнул дверь с твердым намерением захлопнуть ее как можно громче перед носом Сатин, но девчонка успела прошипеть: – Тоже мне остряк нашелся! Возомнил себя Малфоем и думаешь, что… – Что-о-о? – угрожающе обернулся Алекс. Но Сатин, словно опомнившись, задрала нос, повернулась на каблуках и величаво удалилась по коридору до чрезвычайности светской походкой. Алекс пожал плечами. Мило, очень мило. Насмешки и тонны презрения от Сатин, напускная доброта миссис Малфуа и вспышки родственных чувств, чередующиеся с откровенными угрозами, со стороны мистера Малфуа. Хорошо, хоть не настаивает на «дяде Юбере». Но где в этом СМЫСЛ? Рюкзак отправился на дно шкафа с перламутровыми дверцами, не было ни малейшей охоты разложить вещи по полкам. Он поднял оконную раму и выглянул, стараясь разглядеть соседние дома, но обзор заслоняли деревья. Алекс даже не знал, как они называются, впервые видел такие прямые серебристо-серые стволы, гладкая кора которых казалась блестящей. Тот коридор от ворот до дома сплели своими ветвями, кажется, тоже эти деревья. В жарком неподвижном воздухе их листва густого темно-зеленого оттенка чуть-чуть шелестела. Каждый лист был с его ладонь, немного вытянутый, глянцевый с одной стороны и бархатный с изнанки. Он протянул руку и сорвал один, тут же запачкавший пальцы зеленью. С листа свалился маленький паучок, тут же прытко спустился вниз по его ноге на пол и юркнул куда-то в угол. Мальчик сел на подоконник, вертя в руках лист, и задумался. Что все-таки нужно Малфуа? Почему он врет, говоря, что Алекс сам захотел прийти в их дом, хотя на самом деле почти выкрал его? И что он имел в виду, когда говорил, что «слегка подкорректировал память» миссис Бигсли? Разве так можно? Вот черт, эта магия когда-нибудь сведет его с ума! Это в обычном мире можно удивляться драконам, волшебным палочкам, Исчезательным леденцам, Вопящим письмам, говорящим портретам и озерным кальмарам, но здесь-то все обыденное, все привычное! А он каждый раз сбивается с толку и не знает, что делать! Может, тетя Корделия теперь заново знакомится с мистером Бигсли и собственными детьми, а те, напуганные, спешат пристроить ее в какой-нибудь психологический реабилитационный центр. А может, она всего лишь не сможет вспомнить девичью фамилию своей матери. Только он этого не знает и будет гадать, мучаясь осознанием своей вины за ее нынешнее состояние. Что ни говори, все-таки она не была виновата в том, что Алекс оказался в ее доме. Он сердито смял листок, окончательно закрасив ладонь зеленым соком и скатив его в шарик, пульнул вниз. Итак, будем мыслить логически, но с учетом волшебных реалий. Первое – совершенно очевидно, что у Малфуа есть своя цель, и для осуществления этой цели нужен Алекс. В то, что дорогие родственнички на самом деле хотели повидаться с ним, не преследуя никакой корысти, не верилось ни на секунду. Второе – цель достаточно значимая, иначе его бы не притащили сюда шантажом, улучив момент, когда он был у Бигсли. А в том, что его практически похитили, сомнений уже не было. Что, например, мешало Малфуа обратиться к мистеру Поттеру, возрыдать на его плече об утраченных родственных узах и взмолиться о семейном воссоединении? Правда, представить Малфуа рыдающим и молящим было сложно, и Алекс даже немного развеселился. Интересно, какая реакция была бы у мистера Потера? Скорбно-понимающая или изумленно-взбешенная? Скорее, второе. Третье – как ни грустно признавать, но люди иногда врут, притом врут нагло и беспринципно в самых важных вопросах, думая, что им все позволено, что цель оправдывает средства. Часто при этом они ошибаются, но это уже другая история. Так вот, Малфуа врут. Причем все. Ну разве что Сатин искренна в своей уже укоренившейся вражде, но от нее ничего не зависит, она всего лишь испорченная дрянная девчонка. А ее отец и мать делают вид, что до безумия хотели бы прижать сына своего кузена к груди, да обстоятельства им мешали. Ничего подобного. Им вовсе не хотелось, не хочется и не будет хотеться. Что отсюда следует? Не будем обольщаться, Алекс сам по себе ничего не значит, он – обуза, бельмо на глазу, раздражающий и мешающий фактор и куча всего такого, что вызывает неприятные эмоции. Так было у Бигсли, то же и у Малфуа. От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Математика, его любимая математика, суровая, прямая и честная наука. Сумма… ага! Вот он дурак! Конечно! Он, Алекс, плюс деньги, очень приличная сумма денег, ну еще там золото, драгоценные камни, какие-то рудники… В общем, повторение пройденного. В свете этого злоупотребление миссис Малфуа словом «дорогой» выглядит очень уж двусмысленным. А вообще получается интересная формула. В ее левой части неизвестный икс, умноженный на сумму Алекса и денег, в правой – решение, результат, его сегодняшнее похищение. Икс вообще-то не такой уж неизвестный, это причина Малфуа. Но противоречивая какая-то причина. Одновременно ясная и непонятная. Конечно же, он хочет добраться до огромного наследства Малфоев, но почему именно так? Чего он добивается такими грубыми приемами? Осенью Алекс дал свой ответ на его предложение. Что, «дядя Юбер» надеется, что он со страху или купившись на его лицемерие, как последний наивный простачок, тут же переменит решение? Сейчас, размечтался! Через неделю за ним приедут Поттеры и, не обнаружив у Бигсли, начнут поиски. Малфуа так или иначе придется признаться. Дольше скрывать его местонахождение уже будет преступлением, сколько бы раз Алекс не приходился ему племянником. Его стройные и злые размышления прервал давешний обожженный домовик. – Молодого господина просят спуститься к чаю. В Голубую комнату. Мальчик кивнул. – Послушай, тебя зовут Труди? Домовик затрясся так, что его грязная тряпка сползла с плеча, обнажив тощую впалую грудь, на которой лиловел свежий синяк. – Д-да, м-м-молодой г-г-господин. М-м-молодой господин чем-то недоволен? Комната ему не нравится? Чего-то не хватает? – Нет, нет, все прекрасно! – поспешно сказал Алекс, – я ведь просто хотел узнать, как тебя зовут. Спасибо, Труди, у меня все есть. Похоже, домовик внезапно утратил дар связной речи, потому что начал шлепать губами и как-то нехорошо булькать, словно выпил залпом десять бутылок Веселящего лимонада. – Тебе плохо? – участливо наклонился к нему Алекс, – я могу помочь? Позвать кого-нибудь? Чем болеют домовики, он понятия не имел и немного испугался. Но Труди, булькая и шлепая, яростно замотал головой и все-таки умудрился выдавить: – Н-ен-е-не н-ндо, гспдн, все-о хршо. В доказательство он исчез так быстро, что Алекс не успел даже моргнуть. Интересно, что творится в головах домовиков? – размышлял он, спускаясь вниз. Какие-то все-таки они странные… Голубую комнату он нашел быстро, да и немудрено – в ней были голубыми даже фарфоровые пастушки на каминной полке, и тщательно вычищенный камин изнутри был выложен голубыми плитками, и платье на редкость длинноносой леди, портрет которой висел над ним, было голубым (просто все это бросилось в глаза, едва он раскрыл двустворчатые двери). Что уж там говорить о гардинах, обивке мягкой мебели и прочих мелочах. Окна, по-видимому, выходили на север, поэтому не докучало уже клонившееся к закату солнце, в комнате царили та же приятная прохлада, что и во всем доме, и голубовато-зеленоватый полусвет-полусумрак, словно под водой, отчего лица благородного семейства Малфуа выглядели удивительно похожими на рыбьи морды. Алекс едва сдержал невежливый смешок. Круглый стол был заставлен изысканным фарфором и всем, что нужно к пятичасовому чаю. Важно похрустывали белоснежные накрахмаленные салфетки, мелодичной струйкой наливался ароматнейший чай, таинственно звенели серебряные ложечки с витой буквой М на ручках, от шоколадных кексов и ванильных булочек шел умопомрачительный аромат, требовавший, чтобы их немедленно уничтожили, засахаренные фрукты просто таяли на языке. Разговоры были очень учтивыми, задававшиеся вопросы смахивали на допрос совсем немного, а получаемые ответы никак не переходили грани дальне-, но все-таки родственной вежливости. Лился нескончаемый чарующий водопад миссис Малфуа, изредка острым блеском вспыхивали водянистые глаза мистера Малфуа, только Сатин надуто игнорировала новоиспеченного братца, аж жалобно взвякивал фарфор ее чашки. Алекс чувствовал себя не то Невиллом на уроке зельеварения, не то Алисой на Безумном Чаепитии, не то капитаном Немо в рубке «Наутилуса», мчавшегося в темной опасной океанской бездне. От всего этого чинного благопристойства непреодолимо хотелось в шумный и взрывоопасный дом Поттеров. Или, на худой конец, обратно на Тисовую улицу, где Бигсли никогда не притворялись, что он им интересен без социального пособия. Когда миссис Малфуа наконец встала, хлопнула в ладоши, а в комнате появились два домовика и ловко и аккуратно начали убирать со стола, Алекс с облегчением вздохнул. Однако, как оказалось, преждевременно. – Мне бы хотелось поговорить с тобой, дружок, – растягивая губы в уже привычную вкрадчивую улыбку, обратился к нему Малфуа, – пройдем в кабинет, там нам никто не будет мешать. Алекс пожал плечами. Стараясь не обращать внимания на недоброе лицо Сатин, он пошел за ее отцом. Кабинет, в отличие от Голубой комнаты, приятно радовал глаз теплым ореховым цветом. Алекс, оглядывавшийся по сторонам, заметил несколько портретов на его стенах. На одном из них в высоком деревянном кресле с подлокотниками сидела с раскрытой книгой в руках сухощавая пожилая леди. У нее была идеально прямая осанка, решительные черты лица и совсем не по-стариковски блестящие светло-серые глаза. Леди встретила его взгляд и слегка прищурилась, словно пытаясь разглядеть получше. На соседнем портрете, сложив руки на круглом животе, негромко похрапывал пожилой джентльмен с пухлыми щеками и лысиной, матово блестевшей в свете свечи, которая горела на столике рядом с ним. Еще два портрета изображали мужчину и женщину, до чрезвычайности чопорных и недовольных. Выражение у них было такое, точно они сжевали по лимону и запили его уксусом, а теперь делают все возможное, чтобы их не стошнило. А вот на большом портрете, висевшем между окон, не было людей, только слегка колыхались тяжелые складки бордового занавеса, и сиротливо белел длинный газовый шарф, небрежно брошенный на кушетку с вычурно выгнутым изголовьем. «Наверное, куда-то отлучились», – решил Алекс, знавший по Хогвартсу, что нарисованные люди прекрасно могут гулять по всему замку, переходя из одной картины в другую, и даже устраивают шумные пирушки. Полная Дама, по крайней мере, частенько этим грешила. – Хочешь знать, кто эти люди? – любезно спросил Малфуа и, не дожидаясь ответа, повел рукой в сторону портрета старой леди, кивнувшей по-королевски величественно, – моя бабка, Азалинда Малфой, сестра твоего прадеда Абраксаса. А это мой дед, Октавиус ле Фер де Соланж Малфуа. Он взял фамилию жены (храп пожилого джентльмена приобрел отчетливые недовольные интонации), таково было ее требование в обмен на внушительную сумму, появившуюся на их общем счету. Мои отец и мать, Роже и Лютеция Малфуа (два кислых лица стали еще кислее, словно к лимону и уксусу прибавился знаменитый Отвсегон миссис Поттер – видимо, это должно было означать аристократическое приветствие). А это, – Малфуа понизил голос до шепота, – это, дружок, портрет твоих деда и бабки, Люциуса и Нарциссы Малфоев. Алекс снова взглянул на темнеющий прямоугольник, в котором ничего не изменилось. Малфуа продолжал со скорбным выражением длинного лица: – Увы, от них остался только багет. И знаешь, дружок, почему? Давным-давно, почти двенадцать лет назад, одной холодной октябрьской ночью они бросились в Малфой-Менор, в свои портреты, которые были там. И умерли. Вместе с теми, с кого были написаны. – Как это? – невольно вздрогнув, спросил Алекс. – Очень просто. Как может умереть зачарованный холст, когда в него попадает заклятье Адского огня? Занимается мгновенно, но горит медленно, черным удушливым пламенем. Горят нарисованные дома, пылают пейзажи, факелами вспыхивают люди, осыпаясь хлопьями пепла. Испытывают ли они боль? Ты можешь сказать «нет», дружок, и не ошибешься. Ведь они всего лишь портреты, всего лишь мазки волшебных красок, сочетание и игра светотени. Но ты можешь сказать «да», и это не будет ошибкой. Рука художника вдохнула в их черты жизнь и движение, они обрели голос, они могли созерцать мир вне их рам и иметь о нем собственное мнение. Кто поклянется, что Люциус и Нарцисса не корчились от ужаса и боли, сгорая в своем замке? – Малфуа полуприкрыл глаза веками, словно содрогаясь своим же словам. Алекс невольно сглотнул, слишком ярко представив все, о чем говорил Малфуа. А если представить, что это были не портреты, а живые люди… Как-то он совсем не задумывался, КАК ИМЕННО погибли его мама – предательница друзей и его отец – Пожиратель Смерти. КАК ИМЕННО умерли его дед с ледяным прищуром, его молодая бабушка. Их просто не стало. Они просто были мертвы. – Прости, дружок, не хочу тебя шокировать. Понимаю и разделяю твои чувства, – Малфуа наклонил голову, мазнув взглядом по лицу Алекса, – а позвал я тебя для того, чтобы… чтобы поделиться воспоминаниями о твоей семье. Они важны для меня, и не сомневаюсь, ты бы тоже хотел услышать кое-что о детских годах своего отца. Острое предчувствие кольнуло в грудь, волной затопило все внутри, оборвав нити настороженности, залило лицо лихорадочным румянцем. Алекс облизал пересохшие губы и напомнил себе, что Малфуа выкрал его от Бигсли, и ему нельзя верить. Но до самых кончиков похолодевших пальцев, до дрожи губ хотелось выслушать все, что будет говорить Малфуа. Что бы там ни было, но ведь он на самом деле видел тех, о ком говорил, и многое, наверное, знал. Повинуясь взмаху волшебной палочки мужчины, из резного книжного шкафа с матовыми стеклами вылетел небольшой альбом для фотографий и мягко опустился на стол. Малфуа уселся в кресло за столом и жестом пригласил мальчика сесть напротив. Он осторожно раскрыл немного вытертый переплет темно-синего бархата, с медными уголками, и Алекс вдруг вспомнил почти такой же альбом, лежавший на письменном столе его опекуна, рядом с чашей, в которой клубился жидкий серебристый туман, свой полет сквозь него и потрясение, когда он понял, что только что, буквально на расстоянии вытянутой руки, он видел своего папу, ученика Хогвартса, почти ровесника. Вот только тогда о тех, кого он увидел, нельзя было даже обмолвиться. А теперь ему предлагают сами, дают возможность узнать. Он глубоко вздохнул, унимая жгучее нетерпение. Малфуа вроде бы и не смотрел на него, но в уголках тонких губ промелькнула усмешка. Алекс попытался принять равнодушный вид, но сомневался, что это ему удалось. Перелистнув несколько страниц, Малфуа ненадолго остановился на развороте, слегка кивнул и пододвинул альбом так, чтобы Алексу было удобно смотреть. - Крестины твоего отца, - сказал Малфуа, - по традиции, на них не приглашали гостей, только семья. Как и следовало ожидать, это были колдо-фотографии. На небольшом снимке с левой страницы, на каменной ступеньке широкой лестницы, полукругом уходящей влево вверх, стояли двое. Вернее, трое. И Алекс, помимо своей воли наклонившийся поближе, сразу их узнал. Но в то же время и не узнавал. Ослепительно прекрасная юная женщина с длинными светлыми косами, искусно сплетенными вокруг головы, изящная и грациозная, в простом белом платье, как будто парящая над землей. Она держала на руках ребенка, и все ее внимание было приковано к нему. Нежность, трогательная забота, с которой она смотрела на него, делали ее еще красивее. Она казалась изнеженной, трогательно слабой и беспомощной, слишком красивой, почти неземной, но почему-то думалось, что это обманчивый мираж, и на самом деле она совсем другая. Молодой мужчина, высокий и стройный, стоял вполоборота, почти не отрывая глаз от женщины и ребенка, слегка полуобняв, поддерживая ее руку, и только изредка взглядывал на Алекса, словно приглашая его полюбоваться вместе. Он улыбался, и эта улыбка чудесным образом меняла его лицо. С правильными чертами, с разлетом темных бровей, контрастировавших со светлыми волосами, холодноватое, горделивое, немного неподвижное, оно вмиг теплело и наполнялось движением, силой и одновременно мягкостью. Черно-белый снимок был лишен цветов, но их и не надо было – до того живыми и близкими казались люди, вот-вот станет слышен шорох платья женщины, прозвучит ее голос, успокаивающий ребенка (почему-то казалось, что будет он удивительно мелодичным, хрустальным), рассмеется мужчина. Снимок был на самом деле хорош, он как будто светился. Тот, кто снимал, словно подглядел со стороны украдкой за молодой парой, застав их врасплох. Они не позировали, просто были в своем мире, поглощенные друг другом. А на цветном снимке с правой страницы те же женщина и мужчина стояли почти в тех же позах, но как разительно отличалась эта колдо-фотография от предыдущей! Алекс даже растерялся на несколько мгновений, то и дело переводя взгляд с одной страницы на другую, сравнивая. Здесь улыбка мужчины была усмешкой с оттенком превосходства, на лице отпечаталась та же сила, но холодная, жесткая, безжалостная, ни следа мягкости. Женщина, в роскошной мантии и драгоценностях еще более красивая, изысканная и утонченная, выглядела неприятно высокомерной. Алекс никогда не решился бы подойти к такой леди. Ребенку, мальчику, было около пяти лет, он стоял, насупившись и кривя губы, засунув руки глубоко в карманы своего строгого темного пиджачка. - Благотворительный обед, один из многих, которые давали Люциус и Нарцисса. - Они… они такие… другие…, - вырвалось у Алекса, и Малфуа кивнул с понимающим видом. - Да, ты прав. Люциус и Нарцисса происходили из древних и знатных магических родов. А это, дружок, ко многому обязывает. Нарцисса Блэк и Люциус Малфой, союз достойнейших, лучших представителей семейств. Твой отец был сыном красивейшей женщины и умнейшего мужчины нашего общества, и в его жилах текла, вероятно, самая чистая волшебная кровь в Англии. Красивейшая женщина… его родная бабушка. Похожая на нежную фею из доброй сказки. И на бездушную Снежную Королеву, сделанную изо льда. Как-то вот это сочеталось в ней абсолютно немыслимым образом. А умнейший мужчина… его дедушка. Раз он был таким умным, то почему выбрал сторону этого Волдеморта? Это же просто глупо – ведь понятно, что у этого сумасшедшего черного мага (а прочитав почти все имеющиеся в хогвартской библиотеке книги по магическим войнам, Алекс почти не сомневался, что с головой у Волдеморта явно было не все в порядке) не было никаких шансов. А может, Волдеморт угрожал? Шантажировал? Все могло быть. Только в книгах этого нет. - …Нарцисса, блистательная светская леди, ею восхищались и стремились быть похожими на нее. Образец для подражания, всегда великолепна и безупречна. А кто мог сравниться с Люциусом по изворотливости и изощренности ума, по богатству и влиянию, которые были у него? Кто из молодых аристократов, беспутно прожигавших свою жизнь в вихре удовольствий, мог похвастать тем, что, как Драко, в семнадцать лет вступил в права наследования и взял в свои руки бразды правления всеми семейными делами? Многие считали, что он слишком молод, и Люциус поступает неразумно, рискуя потерять больше, чем приобрести. Но твой дед воспитал достойного сына, и Драко не только не потерял ни кната, но приумножил состояние. Малфои обладали такой властью и могуществом, которых не так легко добиться в нашем обществе, и это не пустые слова. Признаться, я всегда гордился тем, что принадлежу к семье Малфоев. В этом мы с Драко были единодушны. К тому же наше фамильное сходство, как все отмечали… Юбер, кажется, почти впал в экстаз. Он даже вскочил с кресла и начал расхаживать по комнате, оживленно жестикулируя. Алекс слушал его с жадным интересом, обуреваемый двояким чувством – с одной стороны, он ведь к этому и стремился. Если ты перерыл половину школьной библиотеки с единственной целью – узнать хоть что-нибудь о собственной семье, то любая информация будет по-настоящему выстраданной и очень ценной. Тем более, если ее сообщает как бы и не чужой человек. А с другой стороны, и это было очень странным и даже страшным, наверное, – Алекс ничего не ощущал, не чувствовал своей сопричастности к тем людям, о которых ему рассказывали. Нет, умом вроде бы понимал, что он – часть этой семьи, но вот внутри молчало. Древний род, в котором на протяжении многих веков были одни волшебники, великолепные роскошные замки (оказывается, кроме печально известного Малфой-Менора был еще замок в Ирландии), какие-то приемы и благотворительные обеды, балы и рауты, куча семейных традиций, фамильные реликвии и драгоценности и даже герб! Разве это могло иметь отношение к нему, Алексу? Да никакого. Еще тогда, ночью в библиотеке Хогвартса мелькнуло в голове: «Сложись все иначе, он, наверное, близко знал бы их, бывал в их замке, даже жил там, поздравлял с Рождеством, получал и сам дарил подарки… Этим чужим людям…». То же было и сейчас. Незнакомые, чужие люди. Даже черты лица папы в детстве показались совсем другими, хотя уже несколько людей сказали, что они похожи как две капли воды… Когда миссис Поттер вспоминала о прошлом, о дружбе его мамы с мистером Поттером и мистером Уизли, о том, как она предала своих друзей, о том, как они ненавидели его отца, было так обидно, больно и горько, что даже в груди болело. Все воспринималось остро и близко. А теперь, когда Юбер Малфуа рассказывает о том, что могло бы быть его жизнью, сложись все иначе, - ничего не трогает и не задевает никакие струны. Да что там «не трогает», он словно слушает занимательные истории, совершенно его не касающиеся. А Юбер все говорил и говорил. Его голос плавал в воздухе волной приторного розового аромата. Алекс машинально перелистнул еще две-три страницы альбома и наткнулся на взгляд светловолосого юноши. Примерно в том же возрасте, в каком Алекс увидел его на сорванном уроке Люпин, где-то шестнадцать-семнадцать лет. Скрещенные на груди руки, высоко поднятая голова, а вокруг в вольных позах расположились его ровесники. Два высоких широкоплечих парня, грубые ухмыляющиеся лица которых были смутно знакомы (по Омуту Памяти – припомнил Алекс), стояли справа и слева от него. Еще один, уступающий им по комплекции, сидел, оседлав стул, и лицо у него было неприятным, жестоким. Такого очень легко представить, как он обижает слабых и беспомощных, издевается над животными. В отдалении от них, как бы в стороне, прислонился к косяку двери очень красивый темноволосый парень. Полуприкрыв глаза, он вертел в руках свою волшебную палочку. Он словно тоже был знаком Алексу, но как-то смутно и неопределенно. Вроде бы он где-то его видел. Единственная девушка в этой компании стояла рядом с его отцом, очень близко, взглядывая на него снизу вверх как-то по-особому, заговорщически, точно только они вдвоем знали какую-то тайну. Блестящие гладкие волосы до плеч с длинной челкой, из-под которой весело блестят глаза, миниатюрная и изящная, как фарфоровая статуэтка, особенно на фоне тех двоих. Поразительно, но и ее он как будто знал! Точно где-то встречал! Но где? Конечно же, сейчас она взрослая, наверное, изменилась, но все-таки… недавно, совсем недавно он ее видел… Не выдержав, Алекс спросил у Малфуа, как раз замолчавшего: - Вы не знаете, кто это? - Друзья твоего отца. Это мисс Пэнси Паркинсон, ныне миссис Элфрид Делэйни. Винсент Крэбб и Грегори Гойл. Теодор Нотт. Блейз Забини. Вот все и разъяснилось. Дядя Грега, в честь которого его и назвали. Надо же, значит, они с его отцом дружили? Надо потом Грегу рассказать. А это, видимо, папа Фелисити. Мистер Блейз Забини, попечитель Хогвартса. Конечно, Алекс его видел, когда вызывали к МакГонагалл, а там сидел Малфуа, и еще на недавнем квиддичном матче. И мама Эдварда, с которой они встретились на Кингс-Кросс, и которая так на него смотрела, словно увидела то, на что уже не смела надеяться. Девочка с нежными чертами лица, еще не ставшими такими резкими и надменными. Мальчишки, будущие Пожиратели Смерти. Они, наверное, тогда не думали о том, что с ними будет. Что всего лишь через несколько лет некоторых уже не будет в живых, а другие переменятся. Что когда-нибудь кто-то будет смотреть на них и жалеть изо всех сил, что все так сложилось. Они тогда были еще совсем… нет, просто они тогда были, и этого было достаточно… На колдо-фотографии Блейз Забини вдруг оторвался от волшебной палочки и взглянул прямо на Алекса. До того это выглядело «по-настоящему», как будто он услышал его мысли, что Алекс невольно вспомнил квиддичный матч между сборными Италии и Англии, где он во второй раз видел мистера Забини.

***

До квиддичного стадиона, уже бурлящего народом, они добрались через портал – смятую пластиковую бутылку из-под минеральной воды, и у Алекса еще долго скручивалось в животе при воспоминании о то ли полете, то ли падении сквозь туманное пространство. Через камины, несмотря на золу и сажу, все-таки было намного удобнее. Они поднялись наверх до своей ложи, похожей скорее на крытую террасу с расставленными мягкими стульями и расположенной почти на одном уровне с тремя большими кольцами. Оказалось, что там их уже поджидали мистер Уизли и Рейн. Мистер Уизли оживленно переговаривался с невысоким, коренастым и немного сутулым мужчиной, лицо которого было на редкость угрюмым и неприветливым. Он говорил, тщательно подбирая слова и очень правильно строя фразы, что выдавало в нем иностранца. При виде него глаза близнецов стали похожи на тарелки, а Лили запыхтела и так дернула сзади за локоть, что Алекс оглянулся. - Это же Крам! Сам Виктор Крам! – с восторгом прошептала девочка, - а у меня даже блокнота нет, чтобы взять у него автограф! Видимо, этот Крам был величайшей квиддичной знаменитостью, потому что Сириус, Джеймс, Лили и Рейн только благоговейно переглядывались и, раскрыв рты, внимательнейшим образом слушали их разговор с мистером Уизли, к которому не замедлил присоединиться мистер Поттер. Причем по поведению взрослых было понятно, что все они знают друг друга уже давно и хорошо («А раз так, чего Лили разволновалась?»). Миссис Поттер весело улыбалась и кивала, изредка вставляя словечко. Алекс же все равно не понимал и половины из того, о чем они говорили, маленькой Лин это вовсе было неинтересно, и поэтому они подошли к перилам, ограждавшим ложу, и смотрели на поле, где пока разминались, точнее, разлетались команды Италии и Англии. Внимание привлек один игрок в итальянской форме зелено-белых цветов, с такой скоростью и ловкостью лавировавший между тремя кольцами, что просто дух захватывало. - Ну, Виктор, так кто сегодня судья? – хитро прищурившись, спросил мистер Поттер, - полагаю, Дефур или Виснич? Они оба известны своей непредвзятостью и неподкупностью, недаром имеют мировую квалификацию, но тебе, конечно, и в подметки не годятся. Я, кстати, так и не понял, почему ты взял самоотвод. - Видишь ли, - мистер Крам сдвинул густые черные брови, взглянув на поле. Игрок сделал совершенно сумасшедший кульбит и, разметав в разные стороны парочку англичан, не успевших убраться с его дороги, сломя голову понесся по направлению к их трибуне. Лили, Рейн и близнецы шушукались, рассаживаясь по местам, видимо, не смея громко переговариваться в присутствии знаменитости мирового масштаба. До Алекса доносились только отдельные фразы: «Он был самым молодым игроком…», «Он завершил карьеру два года назад и зря…», «Но еще мог бы играть, как считаешь?», «Он сказал, что надо уступить дорогу молодым», «Ага, и теперь болгары топчутся в самом конце турнирной таблицы»… - Видишь ли, я считаю, что в данном конкретном случае мое судейство будет субъективным. Мистер Уизли недоверчиво хмыкнул, а мистер Поттер удивленно воскликнул: - То есть? Тут Лин ойкнула, а Алекс отскочил от перил и оттащил девочку назад, потому что безумный игрок был уже на расстоянии вытянутой руки. Бело-зеленая молния со свистом влетела на террасу, грациозно спрыгнула с метлы, подхватив ее одним сильным точным движением, и звонкий голос с красивым певучим акцентом произнес: - Есть очень важная причина, мистер Поттер. При ближайшем рассмотрении игрок оказался девушкой и притом просто удивительной девушкой. Она была похожа на свою метлу, которую очень бережно держала в руках – такая же стройная, прекрасная и стремительная. Облегающая квиддичная форма сидела как влитая. Коротко постриженные темные волосы, золотистая кожа, веселые голубые глаза, словно в них отражалось июльское небо. Лили так выразительно выдохнула, и такое у нее стало выражение лица, что стало понятно – у нее появился кумир. - Меня зовут Бьянка, - девушка крепко пожала руку мистеру Поттеру и мистеру Уизли и приветливо улыбнулась миссис Поттер, - рада с вами познакомиться, Виктор много о вас рассказывал. - Моя невеста, - кратко бросил Крам, и после секундного замешательства взрослые бросились их поздравлять. - Пока мы не объявляли об этом официально, но я решил перестраховаться, чтобы не разгорелся скандал по поводу возможного подсуживания, - объяснил он, когда все более или менее успокоились. - Но ведь этот матч всего лишь дружеский, его результаты не повлияют ни на турнирную сетку, ни на конечный результат по очкам и выход в финал мирового чемпионата, - пожал плечами мистер Уизли. Бьянка задорно сверкнула глазами. - Нет на свете строже и справедливее квиддичного судьи, чем мой Виктор. Надеюсь, вам понравится сегодняшняя игра. Мистер Уизли, нынешнему вратарю английской сборной до вас далеко, поэтому, смею заверить, я забью не менее двадцати квоффлов в ваши кольца. Мистер Уизли польщенно засмеялся. - О, прошу прощения, я вижу там своего любимого дядюшку. Все обернулись. Алекс узнал волшебника, стоявшего на лестнице, ведущей к соседней ложе. Красивый статный черноволосый мужчина в строгой черной мантии, несмотря на летнюю жару. Он медленно кивнул всем присутствующим, и так же медленно, словно неохотно, с ним поздоровались мистер Поттер и мистер Уизли. Мистер Блейз Забини взглянул на Алекса, и мальчику показалось, что его просто обожгло и толкнуло в грудь этим взглядом. Глубокий омут тоски, глухой, безнадежной, засасывающей, без единого проблеска света. Он даже сделал полуосознанное движение, чтобы спрятаться за спину мистера Поттера, но переборол себя и остался на месте. Бьянка подошла к мужчине, обняла его одной рукой (в другой у нее по-прежнему была метла) и поцеловала в щеку. Тот что-то сказал ей по-итальянски, девушка усмехнулась и ответила по-английски: - Конечно, дядя Блейз. Я всегда осторожна, ты же знаешь. Мистер Забини прошел в свою ложу, Бьянка грациозно вскочила на метлу и так же лихо вылетела к зашумевшим трибунам, а Виктор Крам ушел вниз. - Я понимаю, что то, что я сейчас скажу – просто ужасно, - тихо и растерянно сказала миссис Поттер, - но она же в дочери ему годится! И, Мерлин, она – племянница Забини! - Не преувеличивай, - поморщился мистер Уизли, - девочка, конечно, очень молодо выглядит, но ей не меньше двадцати-двадцати двух. Так что в дочери она годится с большой натяжкой. Мистер Поттер задумчиво посмотрел в сторону соседней ложи и потер переносицу, приподняв очки. - Не знал, что у Забини есть племянница. Впрочем, это не наше дело. Потом была игра, на самом деле красивая и яркая, оглушающий рев трибун, вопли Лили и близнецов, и все это время Алекс словно чувствовал взгляд и присутствие мистера Забини. Даже зудело между лопатками от ощущения чужого пристального внимания. До конца игры мистер Забини не показывался из своей ложи, а потом ловец английской команды поймал снитч, и в их ложе разорвался ликующий фейерверк. Лили трещала без умолку, восхищаясь Бьянкой Забини, забившей, почти как и обещала, двадцать один квоффл, мистер Поттер и мистер Уизли громко и увлеченно разбирали тактику обороны английского вратаря, близнецы просто от души вопили, хотя миссис Поттер и пыталась их утихомирить, даже Рейн от переизбытка чувств дудел в дуделку, исторгая такие громогласные звуки, что Алекс на несколько минут был оглушен и дезориентирован общей суматохой. Поэтому он не заметил ухода мистера Забини, а потом, когда они сами спускались по лестнице, соседняя ложа уже была пуста. И Алекс снова почувствовал неловкость и стеснение.

***

Малфуа тем временем довольно улыбнулся и снова уселся в кресло, закинув ногу на ногу. - Да, я ведь говорил, что мы были очень дружны с твоим отцом? Люциус и Нарцисса вместе с Драко частенько гостили у нас в поместье во Франции. Поэтому в детстве и в юности мы немало времени провели вместе. Даже наше первое колдовство, можешь себе представить? произошло на глазах друг у друга. Нам где-то было около пяти лет, и мы умудрились сбежать от родителей и забрели в магловскую деревушку, расположенную невдалеке за холмом. А там нас окружили дети маглы и принялись обзывать и надсмехаться над нами. По их мнению, мы были странно и смешно одеты. Не скрою, это было, возможно, не самое неприятное, что могло случиться с нами, но я, пятилетний ребенок, был напуган. Эти грязные неотесанные маглы вели себя агрессивно и вызывающе. И когда один из наших оскорбителей, высокий крепкий мальчишка в два раза нас старше, сказал, что сейчас сорвет с нас эти девчоночьи наряды, и тогда они все посмотрят, кто мы - мальчишки или девчонки, моему терпению пришел конец. Что-то вокруг меня изменилось, и через секунду я обнаружил, что нахожусь на заднем дворе нашего дома, около лаза в живой изгороди, через который мы с Драко и сбежали. Оказалось, что я трансгрессировал из деревни в поместье! Когда же наши родители, изумленные и встревоженные, трансгрессировали в деревню, оказалось, что Драко не терял времени даром – он заколдовал обидчиков в безобидных кур, и те разбежались. Нашлись маглы – свидетели волшебства, и, конечно же, разразился огромный скандал. Немедля вмешался французский Комитет по урегулированию отношений с маглами. Пришлось расколдовывать детей и стирать память всей деревушке. Говорят, что первое колдовство влияет на будущие магические способности. Не могу сказать в отношении себя, что трансгрессия далась мне легко и непринужденно, но у Драко всегда лучше получались заклятья трансфигурации, превращения одного в другое. Так же, как и тебе, дружок, не правда ли? Алекс, слушавший в оба уха, вынужден был кивнуть. Ему и в самом деле с самых первых дней в Хогвартсе очень нравилась трансфигурация. По его мнению, она была сутью волшебства, самым ярким его проявлением. И профессор Уизли частенько его хвалила, за экзамен поставила самые высокие баллы на всем курсе. Однако, погодите-ка, откуда это узнал Малфуа? В первый момент Алекс был в растерянности, а потом мысленно чертыхнулся. Конечно, это стало известно от Сатин, больше от кого? Эта девчонка, что, шпионила за ним?! Каждый его шаг описывала в письмах к папочке? Вот дрянь!!! Большие часы в холле отбили восемь, их гулкий торжественный бой прокатился по всему первому этажу. Малфуа, словно спохватившись, сказал: - Вот и все на сегодня, о чем я хотел тебе рассказать. Тебе было интересно? - Да, конечно. В дверях показался кланяющийся домовик. - Ужин, хозяин. Малфуа встал и, величаво кивнув, прошел в столовую. Алекс поплелся за ним. Миссис Малфуа опять не закрывала рта, Сатин опять окатывала ледяными взглядами, что, впрочем, совсем не лишило его аппетита (а может, она как раз на это надеется – уморить его голодом?), но действовало на нервы. Поэтому он быстро проглотил все, что лежало на тарелке (к сожалению, наверное, совсем не аристократически чавкая), пробормотал «Спасибо» и улизнул в свою комнату. На самом ли деле первое колдовство как-то связано с тем, что дальше будет получаться лучше всего? То, что можно было назвать своим первым колдовством, он помнил очень смутно и даже сомневался, было ли оно вообще. Может, он все сам себе напридумал или напутал? Когда еще были живы бабушка с дедушкой, и он жил с ними, бабушка заставляла пить молоко, которое он терпеть не мог. Чем больше он капризничал, тем строже она становилась. И однажды, когда он готов был зареветь, но ее настойчивость была неумолимой, молоко в его детской кружке со смешной рожицей превратилось в любимый яблочный сок. Он помнил свое удивление и быстроту, с которой он опустошил кружку. Бабушка ничего не заметила. Или заметила, но промолчала? Но потом такое повторялось несколько раз. Превращение одной жидкости в другую – это заклятье трансфигурации? Надо будет потом спросить Рейна. Вот другое колдовство, которое он помнил четко, точно было трансфигурацией. Тогда он уже жил у Бигсли. Дик и Боб отняли у него игрушку, одну из немногих, переехавших вместе с ним в вещах – старенький паровозик, у которого не было трубы, и два вагона. Он долго бегал за ними, но отобрать обратно уже не смог. Братья же прямо у него на глазах разломали игрушку и попрыгали на ней, превратив в мятые куски пластмассы, и все хохотали. Он убежал в свою неуютную чердачную комнату и сидел на полу, машинально перебирал старые дверные ручки из кучи хлама, сваленного в одном углу. Глаза пощипывало, и ужасно хотелось, чтобы все снова стало по-прежнему, чтобы пришли бабушка с дедушкой и забрали его от этих чужих людей, которые смотрели на него как врага, чтобы он проснулся в своей теплой светлой детской в своей кроватке, чтобы играл со своим паровозиком, и никто его не отнимал. Он каждое утро будет пить молоко и никогда больше не будет капризничать, и не будет убегать от дедушки на прогулке, и больше в руки не возьмет ножниц, испортивших бабушкино красивое платье. Сквозь щиплющую пелену на глазах он не сразу разглядел что-то яркое на полу. А когда разглядел, то ойкнул. Вместо трех дверных ручек – одной большой, металлической и круглой, двух поменьше, деревянных, похожих на груши, - перед ним на боку лежал его паровозик, совершенно такой же, какой и был. Красный паровоз, человечек-машинист в кабине, синий и зеленый вагоны, так же не хватало трубы, и на крыше зеленого вагончика царапина. Он тогда не задумался, откуда появилась игрушка, просто стал осторожнее и никогда больше не показывал ее Бигсли. Потом, когда он вырос из игрушек, паровозик снова превратился в три дверные ручки. Вот это-то, наверняка, трансфигурация. Значит, его папе она тоже нравилась? Одно это было интереснее, чем все напыщенные рассказы Малфуа о знатности рода Малфоев, богатстве, балах и о чем-то там еще! С этими мыслями он заснул. А наутро проснулся как-то резко и сразу, как оказалось, от почти неслышных шагов домовика, протиравшего пыль. – Г-г-герти разб-б-будила м-м-молодого г-г-господина? Герти п-п-просит п-п-простить! П-п-просит п-п-простить!!! – домовик, вернее домовиха, повалилась навзничь, дрожа и всхлипывая. Метелка для пыли торчала над ее головой убором американского индейца, и Алекс невольно улыбнулся и зевнул. – Ничего страшного. А который час? Наверное, уже день? Домовиха робко подняла голову. – Н-нет, молодой господин, только четверть одиннадцатого. Молодой господин желает завтрак в комнату? Принести воды умыться? Помочь одеться? – Меня зовут Алекс, а не молодой господин, зови меня по имени, ладно? – досадливо поморщился мальчик, – помогать не надо, и на завтрак я сам спущусь. И без того круглые глаза домовихи стали еще круглее, она растерянно замигала и, то и дело кланяясь, спиной вышла в дверь. – Доброе утро. Как спалось, дружок? К сожалению, первым кого встретил Алекс внизу, был «дорогой дядя», ради разнообразия выглядевший довольным всем миром и собой в частности. Утро, и без того бывшее не очень добрым, вообще утратило все хорошее. Но мальчик очень вежливо ответил, стараясь, чтобы в голосе не было ни капли недовольства (почему-то показывать чувства перед этим человеком казалось чем-то постыдным): – Хорошо, спасибо. – Позавтракай, погуляй по дому и саду. Здесь есть отличная библиотека, которую наши предки начали собирать еще в семнадцатом веке. Конечно, ей не сравниться с той, которая была в Малфой-Менор, но можно отыскать уникальнейшие манускрипты, раритеты и ценные издания. Ты можешь найти очень много интересного по твоей любимой трансфигурации. Он молча кивнул и прошел в столовую. Завтрак проходил в полном одиночестве, чему он был безумно рад. Уши еще со вчерашнего дня были забиты бархатистым въедливым голосом миссис Малфуа, а увидев Сатин, он мог не сдержаться и как следует наорать на нее за шпионство. Наверное, девчонка это почувствовала, потому что благоразумно не показывалась на глаза. Малфуа словно испарился. Миссис Малфуа музицировала за огромным блестящим роялем в специально отведенной для этого гостиной, почти пустой и от этого звонко-гулкой. Она еще и пела, и ее чудесный голос взлетал ввысь, расплескивался звонкой рекой, плыл серебряным перезвоном колокольчиков, грустил печальной флейтой. Алекс даже невольно заслушался, хотя не смог разобрать ни одного слова. Он тихонько прикрыл двери и пошел дальше. Еще немного побродил по коридорам, разглядывая волшебные картины. Портретов не было, только унылые пейзажи, на которых шел серый дождь, тускло светило солнце или ветер безжалостно трепал и ломал ветви деревьев. Паркет под ногами чуть поскрипывал, звук собственных шагов сопровождал его, как-то по-особому ритмично вторя звукам рояля и голосу миссис Малфуа. Сад был не очень большим, его огораживала высоченная стена живой изгороди, очень плотной, топорщившейся колючками, и росли только эти деревья с серебристой корой и странными листьями, шелестевшими сами по себе. И еще всюду розовые кусты. От тяжелого, одурманивающего и даже какого-то липкого аромата цветов кружилась голова. За железными воротами на улице было жарко и пустынно, как и вчера. На другой стороне виднелась похожая кованая ограда, через которую свешивались длинные зеленые плети плюща. Ни одного человека за час, что Алекс проторчал около ворот, изредка без особой надежды и безрезультатно подергивая за выступающие ручки в виде оскаленных волчьих морд. На заднем дворе обнаружилась красивая беседка, искусно оплетенная ползучим виноградом. В ней вместо стола и стульев были устроены качели со спинкой, обитые мягкой тканью и заваленные маленькими девчоночьими подушками. Алекс легонько толкнул высокую спинку и внезапно подумал, что они бы понравились маленькой Лин. Здорово было бы покачать ее, сильно, так, чтобы упали подушки, чтобы она зажмурила глаза, крепко ухватилась за его руку и засмеялась, прося еще выше и сильнее. Она вообще-то редко смеялась, в отличие от Лили и близнецов. Ну вот, скажите, пожалуйста, зачем, ЗАЧЕМ он здесь?!! Какого черта?! Чтобы бесцельно слоняться из одной комнаты в другую? Разглядывать фотографии и слушать ностальгические воспоминания «дядюшки» о древних корнях их чистокровной семьи и детских забавах его отца? Нет, конечно, это интересно, даже очень, но все-таки – только ради этого Малфуа притащил его от Бигсли?! Алекс ведь может взбунтоваться и потребовать, чтобы его немедленно отвезли к Поттерам. Вот только не поручится, что Малфуа так просто его послушает. Откуда-то из глубины настороженной души подсказывало, что Малфуа не отпустит его, пока не добьется своей непонятной цели. Что-то уж очень нехорошее было в фальшивых улыбках «дорогого дяди», тщательно обвитое плотной паутиной пустых слов и явного лицемерия. Злость и ощущение собственного бессилия нахлынули грозовым ливнем, в глазах потемнело, и Алекс даже запрокинул голову вверх, почти уверенный в том, что небо затянули пасмурные дождевые тучи. Но в глубокой ясной синеве, как по морю, неспешно плыли нарядные корабли с белоснежными парусами, раздуваемыми озорным ветром. Когда был торжественный ужин у Поттеров, и они сбежали на реку, по небу летели и отражались в воде такие же облака, легкие и праздничные. В ушах явственно раздался хитрый смешок Сириуса, припрятавшего карты в рукаве, и громкий голос Джеймса, недоумевавшего, каким это образом его козырной трефовый король превратился в ехидную пиковую даму. Перед глазами ярко вспыхнула картина, как Сэм пытался заколдовать какую-то особенно упитанную лягушку, совершенно ошалевшую от такого внимания и прыгавшую почти на олимпийские высоту и длину. А Лили не оценила его усилий, возмущенно обозвала «мучителем» и понесла лягушку обратно на мелководье. Поскользнувшись, едва не упала в тину, но удержалась, запачкав только подол своего красивого шелкового платья. Сперва надулась, а потом сама хохотала громче всех, изображая, как размахивала руками в попытке удержать равновесие. Рейн скептически качал головой, споря с Сэмом о не получившемся заклятии с лягушкой, утверждая, что превратить ее обратно в головастика можно только с помощью зелья, а никак не чарами. Сэм возражал и горячился, но чем жарче разгорался спор, тем спокойней и сдержанней становился Рейн. А потом словно потянуло сыростью с реки, и руку снова согрела ладошка сонной Лин, смешно зевавшей и спотыкавшейся почти на каждом шагу. Было такое чувство, что это было очень давно, хотя на самом деле всего-то меньше месяца назад. И опять, как и вчера, до дрожи в груди захотелось вернуться к Поттерам. Надо было как-то отвлечься, а то так, чего доброго, еще можно совсем расклеиться, вспоминая то одно, то другое. В самом деле, Малфуа не в заточении же его держит. Подумаешь, еще неделька или две. Потом-то, чтобы там ни было, он все равно будет вынужден отвезти его обратно. «В крайнем случае, сбегу!» – внезапным всполохом пришла мысль, сперва ошеломившая своей отчаянной смелостью. Что ни говори, но он никогда не бродил в большом многомиллионном городе совершенно один, не знал где и куда садиться, чтобы добраться хотя бы до Литтл-Уингинга, не говоря уже о Поттерах. Конечно, у него есть Право Приглашения, и он может найти их дом, но только теоретически. Как это делается, естественно, он понятия не имел. Наверное, надо трансгрессировать. Или найти камин с выходом в Сеть Летучего Пороха. Надо выяснить, подключены ли в доме камины к Сети. Если да, то в принципе особых проблем не будет, если же нет, то придется туговато. Вдобавок, у него почти нет денег, так, только мелочь на мелкие расходы. Потом, подумав, обстоятельно взвесив все «за» и «против», чувствуя, как начинает тошнить от вездесущего розового аромата, лезшего в нос, Алекс решил, что это, конечно, опасный шаг, но если надо, он его сделает. Он даже кивнул сам себе, точно подтверждая серьезность и твердость намерений. Отвлечься от неприятностей ему всегда помогали книги, поэтому он отыскал библиотеку, о которой еще утром говорил Малфуа, и остался на целый день в этом сумрачном помещении, в котором уютно горели старинные лампы в ажурных плафонах, на темных полках стояли рядком книги в переплетах с золотым тиснением, и очень знакомо пахло старой кожей, старым пергаментом, старой пылью и немного книжной плесенью, но никак не розами. Он даже на обед и чай не вышел, поесть принесли домовики, едва не затоптавшие друг друга, когда он заикнулся о том, что любит яблочный сок. Сок был преподнесен почти моментально, наисвежайший, из пяти сортов яблок на выбор, и еще была принесена огромная ваза самих яблок, краснобоких, душистых. На его «Спасибо» домовики уже привычно таращились и немели. Таких интересных и углубленных исследований по трансфигурации у мистера Поттера на самом деле не было. Он грыз яблоки и с увлечением рассматривал богатые красочные иллюстрации, читал подробные комментарии о технике взмахов волшебной палочкой, особых положениях кисти руки, интонации и ударении при произнесении заклинаний, специфике и отличиях при трансфигурации неодушевленных предметов и одушевленных существ. Оказывается, превращение воды в сок относится к разделу ликуорной трансфигурации (понять бы еще, что означает слово «ликуорная»). С головой уйдя в книги, он даже не заметил, как наступил вечер, в высоких окнах медленно начал угасать дневной свет, а из углов комнаты поползли длинные тени. Домовик Труди, робко заглянув в дверь, прошептал: – Ужин, молодой господин. Хозяин зовет, надо быть. – Иду, – Алекс с сожалением закрыл тяжелый фолиант в истертом кожаном переплете с довольно таки потрепанными страницами (словно его много раз читали и перечитывали, загибали уголки страниц и даже делали пометки на полях) и потянулся, – ничего себе, уже восемь? – Да, молодой господин. – Алекс, меня зовут Алекс, – как можно дружелюбнее улыбнулся мальчик. Но домовик в страхе затряс головой. – Нет, нет! Молодого господина нельзя звать по имени! Нельзя! Неправильно! Хозяин будет сердиться! – А при чем тут он? – Нельзя, молодой господин, нехорошо, не надо, хозяин или хозяйка узнают, будет плохо, – домовик умоляюще хлопал круглыми глазищами. Алекс подмигнул: – А откуда они узнают? Я не скажу. Вы только при них не зовите по имени, идет? Домовик растерянно кивнул, но в следующий момент опять принялся отнекиваться. – Ладно, – Алекс поставил книгу на место и вздохнул, – ладно. С огромным внутренним нехотением и даже сопротивлением он вошел в столовую. Малфуа сидел во главе стола, миссис Малфуа улыбнулась так широко, что у него невольно свело скулы. Сатин поджала губы. – Александр, дорогой, ждем только тебя. – Извините, – пробормотал Алекс, усаживаясь напротив Сатин. – Ах, дорогой, ты был в библиотеке? Я просто восхищаюсь – сидеть за книгами в каникулы! Какое трудолюбие! Наверное, поэтому, дорогой, ты в числе лучших учеников, не правда ли? Сатин, бери пример с твоего дорогого кузена. – Еще чего! – сквозь зубы проскрежетала Сатин, и ее взгляд чуть не превратил Алекса в дымящуюся головешку. «А я-то тут при чем?» – едва не подавился он, – «Вот дура!» После ужина Малфуа остановил Алекса прикосновением. Плечо тут же зазудело и заныло, захотелось сбросить тяжело придавившую руку. - Нам надо поговорить. В кабинете, не возражаешь? Алекс мысленно закатил глаза. Какая разница – возражает он или нет? Все равно Малфуа настоит на своем. Что, еще два часа воспоминаний? «Дядюшка» хочет как следует пропитать «племянника» духом Малфоев, почти через каждое слово подчеркивая, к какому ужасно древнему и просто безобразно чистокровному семейству они оба принадлежат? Ну не понимал этого Алекс, вернее, не придавал значения, сколько там волшебников было в его роду. И не поймет, наверное. Ну и что, что все? Какая разница, в конце концов? Вон у Сирила и Тони вообще в семье магов не было, но они все равно учатся в Хогвартсе, колдуют так же, как и он, и уж совсем не последние среди студентов. Если его отец чистокровный маг, то мама-то из семьи самых обыкновенных людей. Разве бабушка и дедушка Грейнджеры были чем-то хуже магов или как-то отличались от них, за исключением того, что не размахивали куском полированного дерева, не бормотали чудные непонятные слова и не носили этих дурацких мантий? Да и Волдеморт с его войной, направленной против маглорожденных, уж совсем не вызывал никаких теплых чувств. А ведь Малфуа, кажется, одобрял его политику. Не говорит ничего напрямую, но с таким придыханием и значением произносит «Темный Лорд!», что просто мороз по коже. – Да, я вновь кое-что хочу тебе рассказать. И это снова будут всего лишь воспоминания. Чтобы мы были без своего прошлого, дружок? Без прошлого нет настоящего и не будет будущего.

***

Юбер постукивал своей волшебной палочкой по ладони, стараясь скрыть раздражение и обуревавшие чувства: «Наслать бы на тебя, недоноска сопливого, «Империус», и все проблемы были бы решены одним взмахом палочки. Я бы уже сегодня праздновал победу. Но нельзя. Скрыть применение одного из трех Абсолютно Запрещенных Заклятий столь же невозможно, как спрятать великана в магловской деревне на полсотни человек. Министерство после войны слишком ретиво наказывает ослушавшихся, Лорд бы их всех побрал!»

***

Алекс, слегка скривившись, приготовился слушать. Если это опять рассказы о «проделках его отца», как их называл Малфуа, будет более или менее интересно. Но если он опять примется повторять, как попугай, о величии рода Малфой, о чистой крови, о шикарных замках, беззаконно конфискованных Министерством Магии, то это будет скука смертная. Однако Малфуа, сделав какое-то порывистое движение и повернувшись к нему всем телом, как-то резко и жестко спросил: - Ты, вероятно, уже осведомлен о дружбе, которая связывала мисс Гермиону Грейнджер, мистера Гарри Поттера и мистера Рональда Уизли? Алекс растерянно кивнул, слегка удивленный. Он совершенно не ожидал этого вопроса. Вчера Малфуа за все время своих рассказов ни словом не обмолвился о его матери, очень тщательно обходя все моменты, в которые ее можно было бы упомянуть. - Так знай, что они и твой отец были заклятыми врагами с самой первой минуты своего знакомства. Гарри Поттер ненавидел твоего отца и всегда завидовал ему, а Рональд Уизли был послушной тенью своего друга и поступал всегда так же, как и он. Но после того, как Гермиона Грейнджер стала миссис Драко Малфой, их ненависть стала поистине смертоносной. Видишь ли, друзья твоей матери расценили этот факт ее биографии как предательство и, вероятно, сочли, что за это она заслуживает смерти. Но за что? Что особенного было в поступке мисс Грейнджер? – Вы прекрасно знаете, почему они так подумали. Потому что мой отец был Пожирателем Смерти! – Алекс с вызовом вздернул подбородок как можно выше. Малфуа не сказал ничего нового, но слышать именно от него, что мистер Поттер и его отец ненавидели друг друга было не очень-то приятно. – Но почему же тогда твой отец сделал опекуном единственного сына своего врага? – Значит, у него были причины! – Причины? Уверен ли ты в этом? – Я был и в Министерстве Магии, и в адвокатской конторе. Там подтвердили, что все бумаги по опекунству правильные и настоящие. А мистер Поттер сам был удивлен. Кстати, мистер Малфуа, я ведь тоже могу задать вам вопрос. Если вы и мой папа были так близки и дружны, как вы говорили вчера, то почему опекунство не было оформлено на вас? Почему вы даже не знали о том, что был я? От вас скрывали мое рождение? Или вы все-таки не очень ладили с моими родителями? – Алекс злорадно отметил, что Малфуа разозлился. Его длинное худое лицо пошло пятнами, в водянистых глазах проскользнуло самое настоящее бешенство, но мужчина сдержал себя. – Да, я не знал о твоем рождении, но этому есть объяснение. В апреле 2004 года по… некоторым неблагоприятным обстоятельствам я был вынужден уехать из Франции. Переписка была слишком обрывочной и нерегулярной, чтобы до меня доходили все новости. Я вернулся лишь в декабре и узнал о том, что произошло. Поверь, я был потрясен и, конечно же, сразу бросился в Англию. Но здесь царила неразбериха, Малфой-Менор был уже конфискован, меня в него не впустили. Мало того, меня несколько раз с пристрастием допрашивали в Визенгамоте, водили на очные ставки с задержанными Пожирателями Смерти, и никто даже словом не обмолвился о том, что у погибших Малфоев был сын и внук. И вот тут мы подбираемся к сути вопроса, дружок. На губах Малфуа заиграла какая-то особо отвратительная, наполовину снисходительная, наполовину торжествующая улыбка, от которой на Алекса, вмиг утратившего весь гонор, пахнуло смертельно холодным дыханием зимы. Захотелось поежиться и обхватить себя за плечи, а еще лучше забиться в угол и заткнуть уши наглухо, закрыть глаза, а потом открыть и с облегчением обнаружить себя у Бигсли в привычной комнатушке без окон, задремавшим над книгой. – Я прихожу к выводу, что мы имеем дело с подлогом. Сокрытие тебя было сделано нарочно. Тебя специально подбросили как бездомного щенка, как сироту без рода и племени, к магловской родне, а потом так же специально не забрали от этих грязных маглов-опекунов. Далее же, когда стало невозможно скрывать кто ты есть, перед тобой был разыгран спектакль, дружок. Гнусный и лживый спектакль с целью заставить тебя принять сложившуюся ситуацию. – Зачем это мистеру Поттеру? – упрямо гнул свое Алекс. – Зачем? Что же, правильный вопрос. И думаю, я смогу ответить на него, не прибегая к помощи ясновидиц. Дело в том, что он хочет держать тебя под контролем. – Что? Зачем это? – он был обескуражен и даже неверяще усмехнулся, до того нелепым было сказанное. А Малфуа уверенно кивнул. – Ты слишком особенный, дружок, и это не лесть, а констатация факта. Внук Люциуса Малфоя, сын Драко Малфоя. Ты помнишь, что я тебе говорил вчера? Кем были твой дед и отец? Да, представители одного из древних родов, в жилах которых текла чистейшая волшебная кровь. Но ты читал книги по двум магическим войнам последних лет, не правда ли? Значит, ты знаешь правду. Они были Пожирателями Смерти Великого Темного Лорда, Его верными слугами. Они были с Ним всегда и везде. И Он ценил их, Его милость простиралась над ними. Воздух в комнате загустел плотными, почти осязаемыми комками, словно желе, и Алекс едва-едва глотал его густоту. – И конечно же, ты сын Гермионы Грейнджер. А твоя мать была по-настоящему умной и сильной волшебницей. Она была уверенной в себе. И еще она была гордой. И пусть в жилах ее текла магловская кровь, но это делало ее только сильнее. О, дружок, слышал бы ты, как превозносил ее Лорд! Она многим попортила кровь своей гордостью, многие люто завидовали ей из-за особого внимания Лорда, но она всегда держала себя так, словно до ее ушей не достигали нелепые слухи и грязные сплетни. И никто не посмел бы сказать, что миссис Драко Малфой посрамила собой чистокровнейший род Малфоев. «Я же все это знаю! – твердил про себя Алекс, проталкивая воздух в легкие и выталкивая его обратно, словно разучился дышать, - я знаю. Он не говорит ничего нового» Но успокоиться не получалось. Сказанное Малфуа, хоть и было давно известно, и можно сказать, что Алекс почти примирился с тем, что на его двойную фамилию люди всегда будут реагировать настороженно, но почему-то сейчас все приобретало какой-то совершенно особый зловещий смысл. - Поэтому мистер Гарри Поттер так внимателен к тебе, дружок. Он хочет, чтобы ты был под его постоянным присмотром. Он желает убедиться, что ты не пойдешь по стопам матери и отца. Он тебе не доверяет. Он тебя боится. Боится, как потенциальной опасности возрождения былых настроений. Ведь были и остаются униженные Гарри Поттером, загнанные в угол Авроратом, недовольные политикой Министерства. А в тебе могут воплотиться их надежды. Ты можешь стать их стягом, идейным вдохновителем, опорой. И чтобы не допустить даже малейшей возможности этого Гарри Поттер держит тебя в своем доме. И еще. Не хочешь ли узнать, дружок, как именно погибли твои родители и дед с бабкой? - Ч-что? – едва выдавил оглушенный словами об опекуне Алекс, в голове царили сумбур и растерянность. - Конечно, я не был там, но слышал кое-что, - Малфуа сделал паузу и немного помолчал, словно собираясь с силами, – говорят, Малфой-Менор полыхал так, словно стены его были из дерева, а не из камня, столь сильны и многочисленны были заклятья и чары, извергавшиеся из палочек авроров и тех, кто противостоял им. Говорят, что многие волшебники попросту сгорели, как картины, в магическом огне боевых заклятий, не успев толком ничего понять. Говорят, что авроры не щадили ни женщин, ни тех, на ком были чары Подчинения. Говорят, что после Последней Битвы Визенгамот осудил на пожизненное заключение около двух сотен волшебников, каждого второго, представшего на его суд, и всех, абсолютно всех, кто носил Черную Метку Пожирателя Смерти. И никогда еще дементоры Азкабана, даже в бытность Темного Лорда правителем Великобритании, не получали столь богатой жертвы. Малфуа говорил негромко, неторопливо, и по спине Алекса ползли ледяные змеи, заставлявшие ежиться. – Знаешь ли ты, дружок, что-нибудь об Азкабане? О тюрьме, где стражами уже много столетий являются дементоры? Дементоры, по своей воле служившие Темному Лорду, потому что их истинным хозяином был только Он. Дементоры, которым после первого и второго свержения Лорда, Министерство Магии вновь и вновь предлагало охранять Азкабан. Дементоры, высасывающие из человека радость, питающиеся его счастьем, пожирающие его душу. После их пиршества от человека остается только пустая оболочка, пусть жизнь и теплится в его теле. Заключение в Азкабан – это хуже казни, быстрой и легкой, это медленная, растянутая на долгие годы, изощренная пытка. Некоторые сходят с ума в первые же месяцы, другие – через несколько лет, а наиболее сильные и выносливые продлевают свои мучения так долго, что куда милосердней было бы всего лишь одно заклятье. Всего лишь одно смертельное заклятье. Задумывался ли ты когда-нибудь, что узниками Азкабана могли стать твои родители? Не отвечай, конечно же, это и не приходило тебе в голову. Но если бы твой отец и твоя мать не погибли тогда, все так бы и произошло, поверь мне. Сейчас они были бы пародиями самих себя, безумными и жалкими, утопающими в собственных нечистотах, не узнающими никого, не реагирующими ни на что. Возможно, последним их радостным воспоминанием, которое высосали дементоры, стал бы ты, дружок. Алекс не хотел слушать монотонный, странным образом убедительный и сильный своей отрешенностью голос Малфуа. Ему хотелось уйти, но он не мог. Руки словно примерзли к спинке стула, за которую он и сам не заметил, как ухватился так сильно, что побелели пальцы, а ноги вросли в сверкающий, до блеска натертый паркет. – Осознаешь ли ты, Александр Грейнджер Малфой, что в Азкабан твоих родителей с глубоким удовлетворением и самодовольным чувством свершившегося возмездия отправил бы твой нынешний опекун? Да-да, мистер Гарри Поттер. «Тот-самый-Гарри-Поттер», имя которого произносят с восхищением и пафосом. Имя которого превозносят так, словно он – оживший Мерлин. Но это же имя выплевывают, словно грязь, в темных углах Лютного переулка, в залах родовых замков и фамильных поместий, в семьях тех, чьи родные сошли с ума в Азкабане. Это имя проклинают с оглядкой, затаенным страхом, но непреходящей ненавистью. Это Гарри Поттер был во главе авроров, ворвавшихся в Малфой-Менор и разрушивших его почти до основания. Это Гарри Поттер убил Темного Лорда и многих Пожирателей Смерти. Это Гарри Поттер был одним из главных обвинителей на всех судебных процессах по делу Темного Лорда. – Я знаю. Ну и что? – сипло выдавил Алекс. Молчать дальше просто было невозможно. – Ты не понимаешь, дружок? – мягко и почти ласково спросил Малфуа, – но это ведь очевидно. Именно мистер Гарри Поттер мог убить твоих родителей. Нет, я даже уверен, что это он убил их. Алекса заколотило, по-прежнему трудно было дышать. Будь в этот момент в тоне Малфуа, в его глазах, жестах, поведении, во всем нем хоть толика фальши или вранья, он бы это сразу почувствовал, учуял, как волк. Но Малфуа не лгал, он, казалось, говорил совершенно искренне, уверенный в своей правоте. Но то, что он говорил – было просто чудовищно! Алекс изо всех сжимал челюсти, чтобы не закричать в голос и не выкрикнуть в ненавистное длинное лицо: «Заткнитесь! Не смейте ничего больше говорить!». Слова Малфуа ледяными молотами колотили по макушке, разрывали отравленными крючьями. Комната плыла перед глазами, мягко обволакивая ореховым пространством. Он словно распадался на части и плавал в густом желеобразном воздухе, как в невесомости. Портреты наблюдали за ним с хищным удовлетворением. Но взгляд пожилой леди неожиданно сверкнул сочувствием, и внезапно она громко сказала: – Довольно, Юбер, отпусти мальчика. Ты утомил не только его, но и меня. Малфуа, словно не слыша ее, пристально разглядывал Алекса, которому сквозь звон в ушах и туман перед глазами начало казаться, что сейчас он постыдно свалится в обморок, как девчонка. – Утомил? Не думал, что ты так слаб, – покачал головой мужчина, и Алекс уязвленно выпрямился. Голова была тяжелой, а на языке перекатывался тошнотворный металлический вкус. – Ничего подобного! – дернул он плечами, с усилием преодолевая муть, – со мной все в порядке. Только я лучше поднимусь к себе. Или вы еще что-нибудь хотите мне сказать? Малфуа прищурился и взмахнул палочкой. Хрустальный графин с темно-янтарной жидкостью, стоявший на небольшом секретере, накренился к стакану рядом, потом наполненный до середины стакан прилетел к Малфуа. – На сегодня это все. Ступай, дружок. Алекс, стараясь ничем не выдать себя, наконец отнял от спинки стула онемевшие пальцы и направился к двери. – Подумай над тем, что я тебе сказал, хорошенько подумай, – сказал вдогонку Малфуа и прибавил, четко отделяя слова друг от друга и словно вбивая их в него, – мне незачем лгать тебе. Когда за мальчиком захлопнулась дверь, Юбер удовлетворенно кивнул своему отражению в оконном стекле, за которым сочился духотой вечер. – Отлично. Семена посеяны, осталось дождаться всходов. Возможно, и не потребуется прибегать к последнему средству. Он невольно дотронулся до массивного родового перстня, под которым таилась очень тонкая черная полоска еще одного кольца, как будто сплетенного из нескольких волосков. Но серебро перстня было теплым от его руки, а это волосяное кольцо было скользким и неестественно холодным, обхватывая палец вроде бы почти неощутимо, но в то же время словно отсекая его от ладони. – Ты превзошел самого себя, дорогой внук. Такому красноречию и продуманному подходу мог бы позавидовать и Цицерон. Юбер незаметно потер палец и нарочито лениво повернул голову в сторону портрета бабки, сделав большой глоток огневиски. Только осуждения давно умершей старухи ему не хватало. – Ты права. Но не все же мне быть пропащей душой, как изысканно выражаются папенька с маменькой. – Этого мальчика не проведешь пламенными речами, если за ними не стоит правда, – портрет язвительно усмехнулся. – Он всего лишь двенадцатилетний мальчишка, – начиная закипать, как обычно в разговоре с Азалиндой, процедил Юбер. – Он – сын своих родителей, достоинства которых ты так расписывал вчера и сегодня. И к счастью или несчастью, совершенно справедливо. Мальчик многое унаследовал от них. – Он всего лишь двенадцатилетний мальчишка, самый обычный, – с нажимом повторил Юбер, – думать, что он так же проницателен и умен, как его мать, или столь же хитер и лицемерен, как его отец – значит, совершенно глупо его переоценивать. Впрочем, в уме его матери, сколько бы ее не расхваливал Лорд, я всегда сомневался. На мой взгляд, она была самой обычной грязнокровной сучкой с непомерными амбициями. – Что же ты тогда мечешь бисер перед свиньями? – старуха фыркнула так ехидно, что Юбер предпочел покинуть комнату, пусть это было похоже на бегство. Дальнейшее препирательство грозило совершенно притупить вкус победы от его успехов. С помощью Щитовых, Маскирующих и Отталкивающих чар, сконцентрированных в изумруде галстучной булавки, ему удалось добиться того, чтобы магия, применявшаяся в доме маглов, не была зафиксирована в Министерстве. Удалось без лишнего шума притащить мальчишку и почти сразу же преподнести загодя заготовленную и очень тщательно отредактированную чарами Убедительности версию «взгляда с иной стороны», хотя, конечно же, этому сопляку успели вбить в голову то, что было выгодно Поттеру и обеляло авроров. Наверняка, он представлял своего так называемого опекуна в белых крылышках и с нимбом, от доброго укоризненного взгляда которого Темный Лорд немедленно раскаялся и пустил Себе «Аваду» в висок. И все Его Пожиратели тоже самоликвидировались, поняв тщетность своих намерений и притязаний. Ничего, пришла пора потыкать щенка в ту часть правды, о которой он и не подозревает. О, Поттер, наверняка, не лгал, нет-нет, ни капли обмана. Он просто недосказал, умолчал, пропустил. Это исправимо. Правда в выверенной дозе станет катализатором в зелье, ускоряющим его действие и заглушающим вкус лжи. Он надеялся, что зелье даст нужный результат. Однако, каков! Копия своего отца! Даже не тем, что похож на Драко чертами лица, это, конечно же, сразу бросается в глаза. Нет, похож до дрожи, до скрежета зубов этим его выражением собственного превосходства, этим умением держаться так, словно внутри него стальной прут, этим вызовом в глазах, острым вздернутым подбородком, этими губами, слегка искривленными в насмешливо-пренебрежительной гримасе… Юбер еще с детства, с отрочества и юности помнил эту усмешку Драко, мгновенно заставлявшую его чувствовать себя неизмеримо ниже. Слабее. Беднее. Его семья происходила из чистокровного и древнего, но обнищавшего рода, заложившего за долги последнее поместье. Его дед безропотно принял фамилию жены, продал свою фамильную честь за банковский счет и никогда не пользовался уважением среди французских магов из высшего круга. Его отец был бесхребетным слабаком и полностью находился во власти своей матери. И кузен никогда не уставал напоминать об этом, подчеркивая, что единственными и настоящими Малфоями могут считаться только представители прямой мужской ветви. Малфуа – это не Малфой. Драко никогда не щадил ни малейшей его слабости, насмехался над любым промахом. В четырнадцать лет они даже устроили дуэль, когда Юбер разъярился из-за брошенного вскользь намека Драко на то, что его неспособность к некоторым заклятьям вполне объяснима наличием в генеалогическом древе предков маглов. И Драко опять усмехался с превосходством, легко и непринужденно отражая его заклятья, а потом его палочка как-то внезапно уперлась в кадык, и в серых глазах кузена плясала откровенная издевка. «Проси пощады!» – тянул тягучий голос, все больнее давило горло, и дрогнувший Юбер выхаркивал, вытягивал из себя оскорбительную мольбу. Они перебили тогда половину старинного севрского сервиза Азалинды. Был виноват Драко, но, конечно же, обвинили во всем Юбера, как зачинщика. Потом Юбер опять унижался, прося денег у кузена, распоряжавшегося всеми семейными счетами. Люциус доверял Драко так, как Роже никогда не доверял ему самому. Шанс для реванша, чтобы вволю поязвить над кузеном, опозорившим чистоту крови, представился, когда было объявлено о его помолвке с этой грязнокровной выскочкой. Но и тут не удалось ничего сделать, так как этой грязнокровке покровительствовал сам Темный Лорд. Драко же вел себя так, словно удостоился высочайшей чести сделать своей женой самую чистокровную и знатную волшебницу во всем мире. Попытки Юбера как-то побольнее уколоть совершенно его не трогали, тонкие намеки игнорировались и вряд ли вообще замечались, на прямую грубую насмешку Драко ответил знакомым чувством палочки у горла и такой давящей темной угрозой в сузившихся глазах, что Юбер почувствовал противный запах собственного страха. Драко был Пожирателем Смерти, беспощадным и безжалостным, он мог убить по-настоящему – только тогда это дошло до него. И все было уже не так, как в четырнадцать лет. Вместо родственников – лощеного элегантного дяди Люциуса, ненавистного, но знакомого кузена Драко – встали хладнокровные и смертельно опасные маги, заступать дорогу которым было столь же неразумно, как угрожать в Лютном переулке колдуну-некроманту, не имея в руках волшебной палочки. У Малфоев было все то, чего не было у Малфуа – сила, власть, богатство. Но они сдохли. Да-да, сдохли, развеялись в пепел, стерлись с лица земли. Не помогли ни могущество, ни груды галлеонов. От них остался только этот щенок с фамильными серыми глазами, острым подбородком и знакомой усмешкой. Но он сейчас во власти Юбера и преподнесет ему все то, что когда-то Юбер клянчил у Драко. Это следовало отметить. – Синиз! – крикнул он, пинком отшвыривая домовика, имевшего неосторожность попасться ему под ноги, – я сегодня задержусь. Жена появилась в холле с уже заготовленным плаксивым выражением лица и вознамерилась было запричитать, но Юбер ее привычно не слушал, стремительно шагая в зеленое пламя Летучего Пороха в Каминной комнате.

***

«Это становится уже плохой привычкой!» – думал Алекс, сидя на подоконнике в своей комнате. В самом деле – зимой он сходил с ума от подслушанного разговора миссис Поттер и профессора Уизли, сейчас – так же не может опомниться от слов «дорогого дяди». Тема одна и та же – его родители. Но сейчас помимо этого было еще это гадостное предположение о его опекуне, в котором таилось что-то странное, что-то туманное и неясное, что-то будоражащее, похожее на правду, только очень-очень глубоко, под несколькими слоями лжи, и Алекс никак не мог понять, что же его задело, что встревожило муть сомнения. Наверное, если бы Малфуа сказал, что мистер Поттер гонится за деньгами Малфоев, Алекс сразу и напрочь отверг бы все сказанное «дорогим дядей», утвердившись в окончательном мнении, что врет Малфуа, а не мистер Поттер. Но Малфуа этого не сказал. Вчера он, видимо, прощупывал почву, так сказать, подготавливался, чтобы сегодня вывалить всю эту мерзость. Голова раскалывалась от мыслей, молниями пронзавших сознание и раздиравших его на части. Хотелось сделать что-нибудь сию же секунду, да хотя бы встать и пнуть что-нибудь изо всей силы, устроить погром в этой чистенькой прилизанной комнате, броситься немедленно к мистеру Поттеру и вытрясти, выдавить из него признание, клятвенное признание, что к смерти его мамы и папы он лично не имеет никакого отношения. Боль в руке привела в чувство. Оказывается, он все время колотил кулаком по подоконнику и в итоге разбил костяшки так, что выступила кровь. Соленый ее вкус смешался на языке с так и непрошедшим металлическим, отчего резко и сильно замутило, Алекс даже перегнулся через подоконник. Но волна тошноты так же быстро схлынула, оставив внутри пустоту и бессильную тоску, впору было завыть, как волку на полную луну. И внутри также кровоточило и саднило, боль тяжелыми тягучими каплями стекала по сердцу, растерянному и ничего не понимающему. Он втянулся обратно внутрь и опустил раму. Перед глазами на стекле маячило какое-то черное пятнышко. Это опять оказался маленький паучок, беззаботно путешествовавший по своим делам. – Хорошо тебе, – прошептал Алекс, осторожно подставляя палец на его пути, – у тебя были мама-паучиха и папа-паук, они плели себе свою паутину, ловили мух и мошек, и ты так делаешь. Все просто и понятно. Ты просто не знаешь, что может быть иначе. Паук подумал-подумал, но не стал взбираться на его палец, прытко перебирая ножками, свободолюбиво уполз вбок, а потом забился в щель между рамой и подоконником. Не было покоя. Магическая прохлада комнаты, еще вчера приятная, теперь казалась стоячей, затхлой и сырой, точно в каком-нибудь столетиями не проветривавшемся подвале. Теплый ночной воздух незваным гостем стоял ровно на границе оконного стекла, не желая вливаться в комнату. За окном все так же мерно и пугающе однообразно шелестела листва, как будто деревья шевелили ветвями, сверяясь по часам. Он никогда не боялся темноты, но тут казалось, что в углах комнаты, уже ставшей знакомой, около шкафа, под двумя креслами, у двери копошатся какие-то странные, слишком черные тени, замирающие при пристальном внимательном вглядывании и оживающие при взгляде искоса, и слышалось что-то вроде шороха сухих паучьих лапок, тихое, легкое, но жуткое в ночной тишине. Кисти на тяжелом балдахине кровати, подобранном высоко наверху, изредка покачивались сами по себе, хотя сквозняка и в помине не было. От всего этого сердце, испуганно поколотившись в груди, проваливалось куда-то в живот и долго не желало возвращаться на свое законное место. Он изо всех сил жалел, что оставил волшебную палочку у Поттеров, не рискнув ее взять к Бигсли, боялся, что Ричард и Роберт, как не раз бывало раньше, бесцеремонно перетряхнут его вещи и сломают все, что можно сломать. Конечно, можно было понадеяться на заклятье миссис Поттер, но палочка – не книга, которую в принципе можно восстановить. А сейчас палочка придала бы ему уверенности в себе, с ней было бы, наверное, не так тоскливо и не так одиноко… Мысли тяжелыми чугунными шарами перекатывались в голове, давили и сминали остатки спокойствия, перед глазами снова и снова всплывали книжные страницы, в ушах звучали обрывки фраз – все то, что он слышал и узнал о своих родителях. Возвратилось то мучительное состояние, которое было зимой. Могли ли быть правдой слова Малфуа? Были ли правдой слова мистера Поттера? Кому верить? А вдруг… ведь все может быть… на самом деле его опекун убил его родителей?! Он лихорадочно вспоминал все, что мистер Поттер говорил год назад, когда они остались в Лондоне после Косого Переулка. «Твои родители погибли в той войне вместе со многими… Твоя семья погибла» Мистер Поттер никогда не вспоминает о его родителях. Но почему-то именно по их распоряжению является его опекуном. Мистер Уизли ненавидит Алекса так же, как и ненавидел его папу. Они стояли во главе Сопротивления, они уничтожили самого черного мага Волдеморта и его Пожирателей Смерти, столько книг об этом написано. Его папа и дед были Пожирателями Смерти, они убивали простых людей, об этом тоже написано в книгах. Разве мистер Поттер не мог убить их? Была война, было сражение, летели заклятья. Случайное заклятье. А может, не случайно, а намеренно? Мистер Поттер и мистер Уизли видели тех, против кого были нацелены их волшебные палочки, смотрели им в глаза? Они были убеждены в своей правоте. Но ведь они и в самом деле правы – Волдеморт хотел уничтожить всех маглорожденных волшебников, он убил родителей самого мистера Поттера, об этом как-то упомянула Лили. И мистер Поттер мстил. Он имел право на это. И они с мистером Уизли могли мстить за Гермиону Грейнджер. Или могли мстить Гермионе Грейнджер. И на это они имели право, она ведь предала их. Но что она им сделала? Разве они не могли понять ее? Наверное, она любила папу, раз вышла за него замуж. Но как она могла полюбить Пожирателя Смерти? Она же наверняка знала обо всем, что они творили. И в школе она его терпеть не могла, так кричала на него… Любовь. Ненависть. Смерть. Месть. Снова ненависть. Убийства. Все переплетено и завязано в такой крепкий узел, который легче разрубить, чем развязать. Как разобраться? За какую нить из этого узла тянуть? Да, Малфуа может быть прав, конечно, не во всем, а всего лишь частично. Но в какой части своих разглагольствований? Нет, «дорогому дяде» нельзя доверять, он ведь сразу это понял, и прежде, чем подозревать или обвинять мистера Поттера, нужно поговорить с ним. Но есть ли шанс, что его опекун согласится рассказать всю правду о своих взаимоотношениях с его родителями? Так и не разобравшись, окончательно запутавшись в своих сомнениях, но твердо решив пока не делать никаких выводов, измотанный Алекс наконец задремал, когда утро заглянуло в комнату первыми робкими лучами солнца. День расплывался белесым пятном с вонючим ароматом розового масла. Вид «дорогого дяди» начинал внушать отвращение на каком-то неосознанном, инстинктивном уровне. Алекс бродил по дому, как зомби, казалось, что все Малфуа наблюдают за ним со злорадством и издевкой. Разрывающие голову мучительные мысли и леденящее чувство ожидания чего-то, дрожащее в груди противной склизкой жабой, привели к столкновению с Сатин. Он наткнулся на нее в маленькой уютной комнате, примыкавшей к Голубой столовой. Девчонка сидела на диване-канапе и расчесывала волосы, перед ней на низком лакированном столике почему-то стояли тарелки с сэндвичами, пирожками с почками и чем-то еще, аппетитно пахнущим. А напротив стояла домовиха, которую Алекс еще не видел. Такая же забитая и оборванная, как Труди и Герти, но поменьше ростом и еще худее, одна кожа да кости. Самое поразительное – домовиха стояла на одной ноге, поджав другую, а на вытянутых руках держала два старинных утюга. Руки заметно дрожали. Она не отрывала голодных глаз от еды, разложенной на тарелках, и по грязному сморщенному личику катились слезы. - Эй, это еще что такое? – громко и с вызовом спросил Алекс. До жути хотелось что-то сделать, хотя бы поцапаться с Сатин. Сатин проигнорировала его, только расческа в руках стала двигаться быстрее и нервознее. - Кажется, я задал вопрос, дорогая кузина? - Не смей называть меня кузиной! – злобно зашипела девчонка, откинув назад светлые волосы. - Тогда отвечай. Ну? Почему она здесь так стоит? Что-то сделала не так для вашего высочества? Вода в ванне не той температуры была? Или колыбельную не так спела? - Заткнись! – сквозь зубы процедила Сатин, - она наказана и поделом! Она сожгла мою любимую шелковую мантию, когда гладила! - Ну прямо преступление века. И что за наказание? - Она не ела два дня и еще день не будет, и будет так стоять, - в голосе Сатин не было и тени жалости. Алекс ужаснулся. Три дня не есть, когда перед твоим носом полно всяких вкусностей, и еще при этом стоять на одной ноге и держать в руках этот тяжеленный антиквариат? И только за то, что нечаянно сожгла мантию, которых у этой дуры, наверняка, полный шкаф? Да эта ненормальная еще к тому же и садистка! - Немедленно. Отпусти. Ее. – стараясь не сорваться, очень медленно произнес Алекс. Холодная ярость поднялась изнутри и затопила все мысли. Остались только несчастная, измученная и голодная домовиха и девчонка, вообразившая себе, что может вот так просто наказать кого-то, оставить без еды и еще издеваться по мере своей фантазии. Ну уж нет! - И не подумаю! – Сатин вскочила с дивана и подступила к нему с бешеным лицом, - ты кто такой, чтобы мне приказывать? Что хочу, то и делаю! А ты не лезь, ясно? - Немедленно отпусти ее, - повторил Алекс, внезапно успокаиваясь. Все, что бурлило внутри, вдруг успокоилось. Он знал, что ПРАВ. Что поступает ПРАВИЛЬНО. Что так и надо поступать всегда. И этого никому в нем не перебить, не смутить и не отнять. - Я сказала – нет! Это моя домовиха, а ты не имеешь никакого права здесь распоряжаться! - За что ты меня так ненавидишь? – вдруг спросил Алекс с искренним любопытством. Он на самом деле хотел бы узнать. С самой их первой встречи в Хогвартс-Экспрессе она задрала нос и совершенно не признавала родства. Но ведь он ничего ей не делал, до того он вообще ни разу не видел ее, между ними не было никаких обид. Миндалевидные серые глаза, длинные темные ресницы, в общем-то симпатичное, но слишком капризное и недовольное лицо. В сузившихся глазах не было ничего, кроме ненависти, такой жгучей слепящей ненависти, что Алексу стало не по себе. Он был выше Сатин и смотрел на нее немного сверху вниз. И вдруг подумалось – насколько же Лили, взбалмошная, упрямая, ленивая, веселая, верная, была лучше этой аристократки из чистокровного волшебного рода, которая могла гордиться только этим и ничем больше! Насколько Лили была ближе и даже роднее, словно сестренка, которой у него никогда не было и не будет. А «эта» никогда не станет ему кем-то, они словно живут в двух разных мирах и даже на разных планетах или вселенных. И вообще Малфуа ему никто, даже хуже, чем чужие. Сатин что-то визжала, но он ее уже не слушал. Вспыхнувший интерес почти сразу же угас. Что ему за дело, в самом деле, за что эта девчонка его ненавидит? Она – никто, ее ответ, каким бы он ни был, его больше не занимал. Сейчас важно совсем другое. Отвернувшись, он подошел к домовихе и осторожно отнял у нее из занемевших рук утюги, на самом деле ужасно тяжелые. И как только она стояла аж два дня?! Мокрое заплаканное личико стало испуганным. - Ничего, - тихо сказал Алекс, с жалостью глядя на неразгибавшиеся посиневшие пальцы, - это пройдет. А пока сядь и поешь, давай я тебе помогу. - Нельзя, - просипела бедная домовиха, - нельзя, хозяйка не разрешает. - Не разрешаю! – взвизгнула Сатин, - ты у меня еще получишь! Алекс немного подумал, припомнил кое-что и спросил: - Ты – домовик Малфоев? Или Малфуа? - М-м-алфой… Обет Верности Малфоям, не Малфуа, - робко прошептала домовиха, и ее ответ придал ему уверенности, хотя некоторое сомнение осталось. Все-таки он так до конца и не понял всю процедуру закрепления домовиков за их хозяевами-магами. - Я – Малфой, я ношу эту фамилию совершенно законно и официально. Кроме меня больше нет Малфоев, а значит, я – твой единственный хозяин, я и только я имею право на тебя. И только я могу разрешить тебе есть, пить и опустить ногу. Правда ведь? Это ведь в полном соответствии с вашим кодексом? Снова кивок, медленный и нерешительный. Круглые светло-карие глаза опять наполнились слезами. Домовиха плакала беззвучно и как-то очень горько, осев на пол на подломившихся ногах. Она все порывалась целовать ему руки, но он мягко отталкивал ее и уговаривал поесть. Визги за его спиной прекратились, и когда наконец домовиха, захлебываясь, с жадностью начала пить остывший чай из чашки, он обернулся. Глаза Сатин побелели, ноздри раздувались, она почти задыхалась от злобы. - Ты! Да как ты… что ты делаешь?! Я все папе расскажу! - Иди, - он равнодушно пожал плечами, - но ни ты, ни твой отец больше ничего ей не сделаете. Если она вправду дала Обет Верности семье Малфой, то она и принадлежит Малфоям. А вы, если не ошибаюсь, Малфуа, женская побочная ветвь рода, и пока есть я, не имеете никаких прав на моих домовиков, ясно? Сатин, видимо, утратила дар речи. - Я люблю читать, - пояснил он, правильно поняв выражение ее лица, - и часто бываю в Хогвартской библиотеке, если помнишь. О домовиках можно много найти, да и Рейн мне рассказывал. Ты когда-нибудь думала о том, что причиняешь кому-то боль? Словами или поступками, неважно. Ты представляла себя на его месте? Она ведь не привидение, не кукла, не какая-нибудь вещь. Она живая и тоже, как ты, дышит, думает, кого-то любит. Кстати, а остальные домовики, они тоже принесли Обет Малфоям или как? Сатин завопила, как резаная: - Ненавижу! Ненавижу!!! Я тебя ненавижу!!! Чтоб ты сдох! Откуда ты вообще появился?!!! Тебя не должно быть! Алекс равнодушно усмехнулся. Кажется, многие задают себе этот вопрос, начиная с его опекуна. Огромным усилием Сатин справилась с собой, прекратила истерику и, кинув уничтожающий взгляд на домовиху, с наслаждением кусающую огромный сэндвич с ветчиной, выскочила из комнаты. Домовиха из-под сэндвича с обожанием смотрела на Алекса, и он снова усмехнулся, на этот раз смеясь над собой. Защитник слабых и угнетенных в лице домовиков, это надо же! А главное, его блеф с Обетом оказался правдой и принес хорошие результаты.

***

Сатин буквально трясло. Этот паршивый мальчишка, этот гаденыш, который прибавляет к своей фамилии грязную магловскую, да как он посмел! Она даже топнула ногой и сжала кулаки. Вот сейчас и вправду она все расскажет отцу! А потом как следует подумает, чтобы изощренней наказать эту лопоухую тварь, которая ее ослушалась. Он еще спрашивает – за что она его ненавидит? Да вот именно за это! Ведет себя как грязнокровка! Конечно, весь в свою мамочку! Она еще тогда, в Хогвартс-Экспрессе, все поняла по его лицу. А потом, когда он начал ходить под ручку с Поттер и Уизли, все окончательно стало ясно. Предатель! Родители были в дальней комнате, летом почти никогда не использовавшейся, потому что ее высокие окна выходили на юг. Они, очевидно, опять спорили или даже хуже – ссорились, потому что у мамы были мокрые глаза, а отец с неудовольствием встретил ее появление. - Папа! Ты должен велеть этому выскочке, чтобы больше не смел вмешиваться в мои дела! - Что произошло, cheri? Сатин дрожащим от негодования голосом рассказала о произошедшем, не замечая, как недовольнее становится лицо отца. Он молчал, но заохала мать, требуя, чтобы «Юбер наконец разобрался с этим le garçon vilain, который смеет обижать leur fille, у него взгляд дикого волка, и эти два дня она чувствует себя совершенно неуютно, у нее разыгралась мигрень, она больше не намерена терпеть его в своем доме». - «В своем доме!» - воскликнул отец, и мать сразу замолчала, - нет, дорогая моя, с тех пор, как объявился этот le garçon vilain, этот дом уже не наш. Он принадлежит ему со всем содержимым и всеми домовиками, а мы всего лишь бедные родственники, ютящиеся здесь по его милости. Так что, дочь, le garçon vilain вполне в своих правах. И как щенок только догадался, что домовики будут подчиняться ему, потому что он принадлежит к старшей ветви рода?! - Но Юбер! - Папа?! - Да, именно так. Отец начал расхаживать, дергая плечами и похлопывая волшебной палочкой по ладони, что у него всегда было признаком крайнего раздражения. - Дом был оставлен мне по завещанию – это так. Однако в той части завещания, которая была зачитана, прозвучала маленькая, но досадная оговорка – «в том случае, если не предъявит свои права прямой наследник». Конечно, если бы тогда не похлопотали мои адвокаты, то этот дом, наряду с замками и поместьем в Уэльсе, тоже был бы конфискован. Мне стоило немалых трудов его отстоять, и кто скажет, что он не принадлежит мне по праву? Однако оговорка остается. Оригинал завещания хранится у старого упрямца Гринграсса, которого ничем не проведешь и не подкупишь. Сатин потрясенно смотрела на светящиеся теплым медовым светом лакированные дощечки паркета у себя под ногами. Салазар Великий, получается, что папа ничего не может сделать? И что они вообще незаконно живут в этом доме, который она считала родным? Тогда зачем привели в дом этого? Он же теперь почувствует свою силу и выгонит их, а дела их идут совсем скверно, как плакалась мама… - Но… но что тогда со всем остальным? - Распоряжение о магическом опекунстве вступило в силу, банковские счета автоматически разморозились, когда объявился мальчишка. Теперь все состояние принадлежит ему, это никак не оспорить, - в голосе отца была бессильная злость, - впрочем, и раньше эти проклятые гоблины не допускали меня до счетов. «Просим прощения, мистер Малфуа, но таково распоряжение вашего кузена, и таковы правила магического майората, как вам известно», дементоры бы их побрали! Теперь же еще и ублюдок Поттер будет начеку, у самого не хватит ума распоряжаться всем, так наймет опытных управляющих. Нет, как я и сказал, остается единственный выход. Сатин непроизвольно вздрогнула. Что еще за выход? Значит ли это…? - О, Юбер, что же будет с нами? Разве ты сможешь уговорить его? Он волчонок, самый настоящий волчонок! Он ненавидит нас! Отец улыбнулся и тут же поджал губы. - Не сомневаюсь. Так или иначе, но этот le garçon vilain сделает все по-моему. И тогда у нас будет все! Сатин стало страшно. Голова закружилась от дурных предчувствий, зароившихся от тона и улыбки отца, от ядовитой мысли, что может быть, очень скоро им придется покинуть родной дом, мама опять будет плакать, а отец злиться. Куда же они пойдут? Вернуться во Францию они не смогут, поместье давным-давно продано. А если останутся здесь, то как и где будут жить? Мама говорила, они по уши в долгах, и отцу больше никто не ссуживает даже галлеона. А они оба такие непрактичные. Любят роскошь и совершенно не понимают экономии. Как же папа хочет заставить этого выскочку дать им деньги? Вряд ли что-то получится, уж она-то его за год успела неплохо изучить. Девочка неслышно вышла из комнаты, забыв, с чем пришла сюда. Если бы Алекс видел ее в этот момент, то мог бы даже пожалеть – она выглядела несчастной, растоптанной и куда более жалкой, чем наказанная домовиха.

***

Домовики почти приволокли Алекса на ужин. - Надо кушать, молодой господин. Господин не завтракал и не обедал, так нельзя. Он шел, сопротивляясь изо всех сил. Ужин у него теперь ассоциировался с горящим ненавистью взглядом Сатин, фальшивым утомляющим гостеприимством миссис Малфуа и с самим Малфуа, как будто задавшимся целью свести его с ума. За столом царило гробовое молчание, разительно отличавшееся от вчерашнего болтливого потока. Алекс вяло ковырялся в тарелке, стараясь не смотреть на «родственников». А после ужина Малфуа, поднимаясь, словно небрежно бросил: – Ну что, дружок, продолжим вчерашний разговор? Внутри все дрогнуло и мгновенно смерзлось в ледышку. Ноги, будто зачарованные, сами повели за Малфуа в ореховый кабинет. «Что еще хорошего ты надеешься узнать?» – спрашивал себя Алекс, - «да его вообще не надо слушать! Заткнуть уши и все!» Но сознание словно отделилось от тела и плыло рядом, совершенно не управляя им. Малфуа снова уселся в кресло за столом и жестом предложил Алексу сесть на другое кресло напротив. Но мальчик твердо покачал головой и встал у одного окна так, чтобы не видеть пустые портреты (черные прямоугольники в золоченых рамах теперь больно резали глаза зловещим трауром). – Что вы еще хотите мне сказать? – он старался, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, - может, я у вас достаточно погостил? Мистер Поттер, наверное, уже начал беспокоиться. Водянистые глаза Малфуа сверкнули живым блеском. Он погладил массивное серебряное кольцо на пальце и протянул: - Дружок, ты не осмыслил того, о чем я рассказал тебе вчера? Хочешь вернуться в дом убийцы своих родителей? Алекс вздрогнул, так жутко это прозвучало. Как вчера, закружилась голова, в горле появился ком, мешающий дышать, и ледышка внутри царапнула острыми краями. Он глухо ответил: - Это не доказано. Вы же сами сказали, что только предполагаете. - Конечно, не доказано, - согласно кивнул Малфуа и прищурился, продолжая поглаживать серебряное кольцо, - это никогда не будет доказано, особенно теперь, когда все узнали о тебе. Но разве от этого правда перестает быть правдой? Алекс промолчал. Ужасно хотелось упасть на стул, а еще лучше лечь куда-нибудь, хоть на пол, и свернуться в клубочек. Не осталось ни одной мысли, в сознании медленно заклубился серый туман. Необъяснимым образом он лишился уверенности и потерял даже ту маленькую решимость не судить пока ни о чем, которую кое-как вырастил ночью. Словно что-то страшное, черное и злобное сосало из него силы и отнимало воздух в легких. - Я понимаю тебя, дружок. Ты можешь не доверять мне, не верить тому, что я говорю. Но разве все, что ты узнал не от меня, свидетельствует в пользу Поттера? Он ненавидел твоего отца, он предал дружбу твоей матери. Они стояли по разные стороны баррикад, образно выражаясь. И в один прекрасный день у него появился шанс поквитаться со своими врагами. Разве он мог его упустить? «Как-то уж слишком много он про меня знает», - промелькнула и исчезла вялая мысль. - Поттеры никогда не имели дела с Малфоями, так повелось с самого начала. А ты Малфой, настоящий Малфой, и мы с тобой одна семья. Поэтому я протягиваю тебе руку и хочу предложить переоформить опекунство на себя. Конечно, только с твоего согласия. Вдвоем мы будем сильнее, мы сумеем возродить былую мощь рода. - Вам нужны только деньги, - пробормотал Алекс, сжимая голову и стараясь не упасть, потому что все вокруг покачивалось и плыло куда-то вбок, все быстрее и быстрее. - Да, не скрою, моя семья попала в тяжелое финансовое положение. Видишь, я честен с тобой. Но деньги – это не главное, главное – это ты, Алекс, мой племянник, сын Драко. Меня волнуешь только ты, хотелось бы получше узнать тебя, но не пускает Поттер. Он оградил тебя стеной, попасть за которую могут только избранные, только те, кого он считает достойными, те, которые не расскажут тебе всей правды. Лицо Юбера то вытягивалось, то расплывалось вширь, блеск серебряного перстня, который он вертел на пальце, больно колол глаза. Нужно ответить, обязательно надо ответить, во что бы то ни стало. - Н-н-нет, мой опекун – мистер Поттер. «Я заболел?» - испугался Алекс, потому что слова давались с трудом, собственный голос слышался словно из-под воды. Он давно уже держался за стену, чтобы не свалиться под портретами, а Малфуа словно и не замечал его состояния. Мутно белеющее лицо Малфуа исказилось, и Алекс догадался, что «дядю» не устроил ответ. Он раскрыл рот, но звуки как будто не вылетали. Алекс, уже не слушая и почти не обращая внимания ни на что, с трудом переставляя ноги, вышел из кабинета. Ему стало все равно, что еще скажет или сделает Малфуа, потому что было такое ощущение, что именно его присутствие, его слова, его взгляд делали воздух вокруг плотным и враждебным, заставляли мир вокруг крутиться сумасшедшим разноцветным волчком. Ступеньки коварно подставляли ножку, перила скользили под руками, но Алекс кое-как добрался до своей комнаты и ничком рухнул на кровать. Дышать понемногу становилось легче, таяли внутри холодные пластины льда, все вокруг приобретало прежний вид, останавливалось на своих местах. И мысли постепенно возвращались, прогоняя туман и сумбур. Страшное, черное и злобное отступило, отползло куда-то. Он немного повернул голову, скользя щекой по гладкому шелку покрывала, согревшемуся от его тепла. По спинке кровати пробежал маленький паучок, свободный, вольный идти куда хочет. А он… «Сегодня сбегу» Решение пришло само собой. Дольше оставаться здесь нельзя, это ясно. Юберу опять нужно опекунство, и теперь Алекс подозревал, что он пойдет на очень многое. Он решил добиться своей цели и не остановится ни перед чем. Вот и сейчас, кажется, использует какое-то колдовство, иначе чем можно объяснить это кошмарное и странное болезненное состояние? Еще днем от домовиков он узнал, что в доме есть специальная Каминная комната, в которой находится камин, подключенный к Сети Летучего Пороха. Сегодня ночью он проберется туда и вернется в дом Поттеров. А потом… Он пока прогнал мысли о том, что будет потом. Он вообще постарался ни о чем не думать, задвинул все далеко и глубоко, потому что сейчас главным было сбежать. А самым трудным было дождаться, пока все заснут. Малфуа больше его не тревожил, наверное, взбешенный отказом и придумывающий завтрашнюю речь. Но забегали домовики, предлагали то одно, то другое, худенькая домовиха, которую звали Минни, вообще, кажется, его сторожила. Стоило пошевелиться, как она тут же появлялась и восторженно спрашивала, что желает хозяин. Еле убедив ее, что не желает ничего, только спать, и очень просит ее сделать то же самое, он и в самом деле залез под одеяло одетым, перед этим поставив около кровати так и неразобранный рюкзак. Голова кружиться до конца не перестала, но стало более или менее сносно. В раскрытые окна шелестели деревья, и снова в темноте слышался шорох сухих паучьих лапок. Но теперь ему не было ни страшно, ни жутко, ни одиноко, вообще никак. Единственное, что пульсировало горячим отчаянным желанием – сбежать, уйти незамеченным, оказаться подальше от этого дома. Секунды тянулись годами, минуты ползли, как вечность. В глубокой чернильной тишине часы на первом этаже в холле наконец пробили два часа пополуночи, их звон ясно и четко долетел до его комнаты. Он долго прислушивался, но все было тихо и спокойно. Дом давно спал. Алекс осторожно соскользнул с кровати, опасаясь назойливой Минни, но она не появилась. Может быть, точно выполняла его просьбу. Щелчок дверной ручки, совершенно неслышный днем, сейчас больно ударил по ушам. Паркет потрескивал, лестница тихо скрипела, и от каждого звука сердце подскакивало к горлу, а потом трусливо падало в живот. В темноте, как обычно, все казалось другим, в доме он и так ориентировался не очень уверенно, еле отыскал эту Каминную комнату, хотя, как объясняли домовики, она находилась напротив библиотеки. Еще один громкий щелчок, и наконец-то он у цели! Небольшая комната была почти пустой, только огромный камин с высокой кованой решеткой и два кресла в центре. Глаза привыкли к темноте, и он все видел очень хорошо. В окна лился звездный свет, и Алекс испытал почти непреодолимое желание подойти и подставить лицо под мягкое мерцание. Вот просто так, на секундочку, словно от этого станет легче. Рюкзак оттянул плечо, и он поправил лямку, ища взглядом на каминной полке коробку, шкатулку или что-то такое, в чем должен быть Летучий Порох. По крайней мере, так было у Поттеров. Ага, вот какой-то горшочек. И в ней зеленоватый, а сейчас при неярком свете звезд, белесый порошок, немного искрящийся и знакомо пахнущий дымком. Он зачерпнул горсть и перешагнул через высокую решетку. Зажмурился и бросил Порох под ноги, громко и внятно сказав: - Дом мистера Поттера. Миг, второй, третий. Ничего. Его никуда не несло, не выкидывало в другой камин. Он удивленно открыл глаза, и в этот момент раздался холодный насмешливый голос: - Так быстро покидаешь нас, дружок? В проеме двери с кривой улыбкой на длинном лице стоял Малфуа. Алекс еще раз выкрикнул: - Дом мистера Поттера! И все тот же результат. То есть никакого результата. - Ты забыл разжечь огонь. Всего-навсего. Позволь? Будь любезен, выйди из камина, иначе рискуешь превратиться в жареную утку. Алекс, неловко сгибая ноги, вылез из камина. Он чувствовал себя полным идиотом и самым тупым волшебником на свете. Да разве волшебник забудет, что сперва надо разжечь камин, потом кинуть Порох и встать в огонь?! Все так просто, и он не раз ведь перемещался таким образом! - Incendio. Ярко вспыхнувший магический огонь отразился в зрачках Малфуа, бликами заплясал на его бледном лице. Алекс невольно шагнул в сторону, кидая взгляды исподлобья. Он бы даже рваной фунтовой бумажки не поставил на то, что сейчас Малфуа позволит ему уйти. - Но даже если бы ты все сделал, как надо, то все равно не сумел бы сбежать к своему Поттеру. Камин Заперт, я это сделал еще вчера, когда ты так невежливо прервал наш разговор. - Что вам еще надо? – с вызовом крикнул Алекс, и в глазах снова все поплыло, - я же сказал, что моим опекуном останется мистер Поттер! - Значит, не переменишь своего решения? Подумай, дружок, взвесь все «за» и «против». Ведь ты идешь против своей семьи, против самых близких по крови людей. Алекс с усилием встал прямо. Рюкзак вдруг стал неподъемным, потянул камнем вниз. Камин медленно отодвигался вбок, звезды стали светящимися пунктирами в зыбкой черноте за окном. - Нет. Против никого я не иду, потому что вы мне никто. - Вижу, тебя не переубедить, - медленно и как будто с сожалением протянул Малфуа, - что ж, прости. Видит Мерлин, я хотел решить все не таким путем. Следующие несколько дней ты будешь слегка не в себе, но ничего опасного, клянусь. Просто мы с тобой переоформим опекунство, а мои адвокаты быстро и надежно подчистят все нестыковки. И тогда можешь катиться ко всем дементорам и даже к Поттеру. Commence, G’reieze. В воздухе что-то тенькнуло, по полу прошуршал легкий сквозняк, и Алекс, не успев ничего понять, упал на колени, потому что со всех сторон его мгновенно обволокло чем-то мягким и липким, черным и страшным, чем-то очень злобным, таким злобным, что в окне печально мигнули и растаяли звезды, а магический огонь в камине испуганно рассыпался искрами и погас. Тьма, окутавшая его, была такой осязаемой, что ее можно было потрогать, нащупать то, из чего она состояла. Но он не мог пошевелиться, руки, ноги, тело словно были вырезаны из тонкой бумаги и всего лишь жалко трепыхались в ответ на его усилия. Он ничего не видел, но ощущал, как тьма кружилась вокруг него, все быстрее и быстрее, он начал задыхаться от слепого ужаса. Он что-то кричал, но тьма сыто проглотила его голос и выплюнула чей-то смешок, напоминающий шорох паучьих лапок и донельзя довольный. Во тьме не было ни времени, ни пространства, ни воздуха, ничего, только тьма, похожая на живое существо, колышущееся, кружащееся, сжимающее его бумажное тело в своих объятьях. Юбер с отвращением, смешанным со злорадством, наблюдал, как корчится мальчишка. Его глаза были вытаращены, тело безвольным червем билось на полу. А над ним склонилось существо, больше всего похожее на сгорбленную старуху с грязно-серыми патлами волос, свисающими на сморщенное лицо. Только из ладоней этой старухи сочились струи густого черного дыма, напоминающие толстые веревки или нити чудовищной паутины. Они обвивались вокруг мальчишки, просачивались в его ноздри, глаза, рот, впитывались в кожу. Зрелище было омерзительным и отталкивающим, но Юбер смотрел, потому что в руках этой старухи сейчас выплеталось его будущее, его состояние, которое он скоро получит. - Г’рииз, едва не забыл. Он вынул из внутреннего кармана жилета небольшую коробочку. Под стеклянной крышкой маслянисто блеснули три жемчужины, совсем крохотные. Глаза старухи из-под патл сверкнули алым. - Ужаксы! О, мой хозяин! Мой хозяин так умен! Ему нет равных! - Используй их, - нетерпеливо приказал Юбер, - пусть он запутается в своих снах и перестанет понимать, где сон, а где реальность. Так будет легче. Жемчужины переливались на грязной ладони старухи, а потом она медленно и с довольной, почти блаженной улыбкой, снова выпустила из ладони паутину и нанизала на нее три черных огонька. Паутинная нить тоже маслянисто заблестела, залоснилась и обвилась вокруг головы мальчишки, зловеще выделяясь на фоне бледной кожи лба и висков. Мальчишка выгнулся дугой и хрипло застонал. Юбер даже немного испугался. - Не перестарайся, болотное отродье. Смотри у меня! Старуха только кивнула и по-прежнему слегка шевелила руками, перебирала пальцами с длинными желтыми когтями, выпуская новые и новые нити. Лицо мальчишки становилось все бледнее, но понемногу успокаивалось и разглаживалось. Он перестал биться и выгибаться, лежал на полу, запрокинув назад голову, со вздернутым острым подбородком и раскинутыми руками.

***

Он глотал тьму, он дышал ею, потому что иначе было невозможно. Он забыл, кто он, где находится. Он забыл все, потому что в нем была тьма, и он был во тьме. Тьма сжимала его, просачивалась в поры кожи, вливалась в рот и нос. Тьма жадно сосала из него все, что было – силы, радость, любовь, счастье, обиды, горе, тоску… Она сминала маленького бумажного Алекса, а потом разворачивала обратно, и это повторялось еще, и еще, и еще… Крик был шуршанием бумаги под сухими паучьими лапками… А потом… потом воронку бешено кружащейся тьмы разорвали. И сразу бумажное тело отяжелело, стало плотным и твердым. Кожу закололи тысячи иголок, он даже увидел их тусклый блеск во тьме. А потом… потом, целую вечность спустя, ко лбу и вискам прикоснулось что-то прохладное, нежное, и сразу стало удивительно спокойно. Ужас растаял, сменившись тихим радостным удивлением. Глаза снова стали видеть. Тьмы уже не было, вокруг струился жемчужный сумрак, и в неярком отблеске непонятно откуда льющегося света к нему приближалось чье-то лицо, никогда не виденное вживую, но знакомое, такое милое и родное… Он счастливо улыбнулся в ответ на улыбку и всем своим существом потянулся навстречу…

***

Юбер позволил себе отвлечься и немного помечтать о том времени, которое скоро наступит. Завтра, вернее, уже сегодня утром, они отправятся с щенком в контору Гринграсса и сделают все, что нужно для того, чтобы опекуном стал он, Юбер. Все будет делаться с полного и абсолютного согласия щенка. Никто не поймет и не разнюхает, что он находится под чарами, потому что обманные чары «болотной» или «паучьей феи», а именно так называли подобных существ в Бретани, можно обнаружить, только если точно знаешь, с чем имеешь дело. Потом за дело примутся его адвокаты, которым пообещан немалый куш в случае победы. Когда он получит доступ ко всем счетам, немедленно переведет все деньги и золото в швейцарский «Маг-Интер», а потом продаст всю недвижимость, и они уедут из этой чертовой сырой Англии назад домой, во Францию. Он купит, нет, построит новое поместье по своему вкусу, и никто на свете не помешает ему вести образ жизни аристократа чистой крови. Дочь переведется в изысканный и гораздо более престижный Шармбатон (впрочем, можно подумать и о Дурмстранге, где до сих пор придерживаются старых традиций чистой крови), Синиз будет увлечена новым поместьем, нарядами и драгоценностями. О, это будет великолепная жизнь, прекрасная, достойная его семьи! За радужными мечтами Юбер потерял счет времени, а когда опомнился, старуха нависала над мальчишкой, почти касаясь длинным носом его носа. Их все так же связывали черные нити, ее лицо безобразно подергивалось в блаженстве. Мальчишка же… Едва взглянув на него, Юбер похолодел и вскрикнул: - Хватит! Достаточно! Слышишь, тварь?! «Паучья фея» словно не услышала. - Я, как хозяин, приказываю тебе – остановись немедленно! – загремел он, боясь того, что случится непоправимое, и опасаясь грубо вмешаться и еще больше навредить. Людей, которых очаровывала «паучья фея», нередко находили безумными. Старуха медленно и нехотя сделала шаг назад, нити, сочившиеся из ее рук, постепенно становились прозрачнее, истончались, а через минуту исчезли. Юбер живо бросился к мальчишке и зарычал от досады и злости. Она зашла слишком далеко. Он был скорее мертв, чем жив. Ледяная кожа, потерявшая тепло, была твердой и неестественно белой, неподвижное застывшее тело походило скорее на кусок мрамора. Но всего хуже было то, что у мальчишки были широко раскрыты глаза, и они были белесые, точно бельма, радужка выцвела, утратив цвет. - Что, – Юбер почувствовал, как в висках застучала кровь, и бешенство вгрызлось в мозг со скоростью голодного оборотня, - что ты наделала, болотное отродье?! - Ххххозяин, хозяин, - существо скулило тонко и жалобно, но в его алых глазах отчетливо промелькнул сытый блеск. - Ты должна была всего лишь захватить его волю, подчинить его себе, - медленно произнес Юбер, сдерживая нарастающее желание снять с пальца тонкое волосяное кольцо и бросить его в огонь, - нашептывать ему сны, сделать так, чтобы он перестал отличать сон от яви. - Он быт так притягателен, хозяин, так силен и сладок, так зол и испуган, так опечален и растерян, я не смогла удержаться, я не могла оторваться. - Драконье дерьмо! – Юбер нацелил палочку на старуху, - ты даже понять не можешь, что натворила! Мальчишка потерялся в собственном сознании, он так и умрет, не приходя в себя! - Хозяин, хозяин, пощади! - старуха скорчилась в грязный темный комок, съежилась, опустила голову, грязно-серые патлы оплели ее с ног до головы, и в следующее мгновение по паркету резво побежал маленький паук. А Юбер внезапно опустил палочку, осененный мелькнувшей мыслью. Он медленно прошелся по комнате, стараясь не упустить ее, разложить все по полкам и выцепить выгоду, которую она сулила. «Мальчишка… сдохнет? Если так, то теперь совершенно точно все состояние перейдет ко мне по праву старшинства на всех законных основаниях. Гоблины знали, что когда-нибудь объявится прямой наследник. И эти наглые остроухие сволочи даже не объясняли, почему я не могу наследовать Драко и Люциусу! Однако теперь английский род Малфоев угаснет окончательно и на самом деле, но останется французская ветвь. Более чем уверен, что найдется лазейка, позволяющая обойти магический майорат. Нет, я даже помню это примечание к закону… Все само придет в мои руки. Никто не знает, что щенок в моем доме, а у маглы стерта память. Поттер, конечно же, заподозрит, что к исчезновению мальчишки причастен я, но никаких доказательств у него нет и не может быть… Тело будет найдено в Лондоне. Кто знает, что этот стервец там делал? Возможно, поссорился со своими грязными маглами, применил магию, в результате которой пострадала магла, испугался и сбежал. А в большом городе столько опасностей… Одна проблема – Синиз и Сатин, но им можно преподнести вторую версию о побеге. В конце концов, если они хотят носить фамильные драгоценности Малфоев и жить в подобающей роскоши, то поймут, что лучше всего помалкивать и не задавать лишних вопросов» - Г’рииз, не бойся, не буду тебя наказывать. Паук, забившийся в дальний темный угол, снова вырос в сгорбленную старуху. - Как долго ему осталось? - Он почти Ушел, хозяин, почти. Совсем мало. Он не увидит закат второго дня. От его оскала старуха затряслась и захрипела, не в силах выдавить осмысленного звука. Но он уже не обращал на нее никакого внимания. Он победил!