Две стороны одной Луны

Лухану по телефону рассказывала сбивчиво, прыгая со слов Сехуна на собственное возмущение. Парень слушал молча, изредка что-то сочувственно мыча. В какой-то момент мне даже показалось, что он меня совсем не слушает, погрузившись в свои мысли. — Ты ещё здесь? — уточнила на всякий случай. — Я просто немного в шоке, — он тяжело вздохнул на том конце, — звучит как-то стрёмно. — Мы можем надеяться, что Сехун передумает? — Давай попробуем, а там видно будет. Не думай слишком много, я попробую с ним поговорить, когда он придёт. Ложись спать. — А что если… если мы откажемся, а на утро проснёмся опять такими… такими… — Говорю тебе, не думай! — оборвал меня Лухан. — Не будем паниковать раньше времени. В крайнем случае разыграем перед ним влюблённую пару, авось прокатит. — Думаешь? Мне кажется, он прямо сейчас подслушивает наш разговор, — сошла на шёпот. — Поэтому ложись спать. Будем держать друг друга в курсе дела.

***

— Вот список, — между совещаниями я улучила минутку и подсела к директору. Дэниэл с интересом перечитал ровную колонку имён, на составление которой у меня ушло пару часов. — Думал, что будет больше, — он пристально посмотрел мне в глаза. — Как оказалось, моя память меня берегла и услужливо стирала имена и лица обидчиков, — пожала плечами. — Здесь только те, кто особенно донимал меня в школе и во времена студенчества, ну и моя первая работа. Этот список дался мне тяжело. В воспоминаниях не было ничего хорошего. Одно дело силиться вспомнить имя мальчика из младших классов, который первым подарил цветы, и совсем другое — оживить унижения, заставить себя прожить это снова, прочувствовать каждую волну чужого презрения. — Кто такая эта миссис Ларсон? — Стайлз ткнул пальцем в первое имя. В памяти тут же возникла оплывшая фигура, запах пота и противный, ворчливый голос. — Это директриса приюта, в котором я выросла. — Чем она тебе не угодила? Мне не хотелось делиться этим. Личное — оно на то и личное, чтобы не быть достоянием общественности. — Рассказывай, тебе станет легче, — подтолкнул меня Дэниэл. — Миссис Ларсон… Она никогда не оскорбляла меня напрямую, в отличие от многих, но… — я сделала глубокий вдох, сглатывая ком в горле. — Когда приходили пары, чтобы познакомиться с детьми и выбрать себе кого-то для усыновления, она всегда перехватывала меня в коридоре и, взяв за руку, уводила на улицу и сажала на качели, от которых у меня кружилась голова. И говорила: «Мне нужно, чтобы этих троглодитов забрали в семьи, а ты портишь людям аппетит». «Я тоже хочу маму и папу», отвечала я и получала в ответ: «А я хочу дотянуть до пенсии, уйти из этого дурдома и никогда не вспоминать об этом времени». И это повторялось снова и снова. Я сидела на качелях и видела, как из приюта выходят счастливые пары с детьми. Это сейчас я понимаю, почему она так делала, но тогда мне казалось, что лишь она стоит между мной и счастьем. Стайлз слушал меня вроде и внимательно, но не смущал своим пронизывающим взглядом, вглядываясь на протяжении рассказа в имена из моего списка. Как только я замолчала, он задал неожиданный вопрос: — Хочешь её увидеть? — Зачем? — опешила я. — Чтобы показать себя. — Но она меня не узнает. — А ты скажи ей своё имя. — Вряд ли она меня вспомнит. — Тогда просто съезди и посмотри на те самые качели и стены. Слабо? — А меня после этого не задушат кошмары? — Вот заодно и проверишь.

***

Чунмён припарковал автомобиль возле крыльца и обернулся ко мне, застывшей на заднем сидении. — Может, мне сходить с вами? — предложил он. Я отвлеклась от окна и отрицательно покачала головой. Даже отсюда я видела эти качели, этот крутящийся скрипучий баран, от одного взгляда на который меня уже начинало подташнивать. — Нет, это моя битва, только моя, — взялась за ручку и открыла дверь, впуская в машину знакомый аромат отсыревших листьев и столовских котлет. Обшарпанный забор давно пора покрасить, а качели явно в аварийном состоянии. В окнах то и дело мелькали детские макушки. Кто-то даже подтянулся на подоконнике, чтобы лучше меня видеть. Я стояла на дорожке, ведущей к крыльцу, и не могла себя заставить сделать шаг вперёд. Для меня это было подобно шагу назад, в прошлое, в слёзы и боль… «Я больше не вернусь сюда, не вернусь», — повторяла мысленно. Это не возвращение, это попытка простить и отпустить. Шаг, ещё один, и ещё… Ступеньки крыльца и скрипучая дверь. — Вы кого-то ищете? — обратилась ко мне проходящая мимо воспитательница. — Миссис Ларсон ещё работает? — Да, она хоть и на пенсии, но продолжает управлять приютом. Вас проводить? — любезно предложила она. — Нет, спасибо, я и сама помню, где находится её кабинет, — отказалась я и направилась к лестнице. Я слышала, как сзади шептали следующие по пятам дети: «Красивая», «Она будет выбирать?», «Она возьмёт самого-самого красивого!». Мне стоило усилий, чтобы не обернуться и не сказать, что никого из них я не возьму. Я знала, они не виноваты в том, что когда-то давно меня даже в списки на удочерение не включали, но обида за то, что у этих детей шансов обрести семью больше, чем у меня, клокотала внутри. Дверь с табличкой «Директор» всё так же в конце коридора на втором этаже. Рука на мгновение замирает перед тем, как постучать. Меня встретила постаревшая миссис Ларсон. Естественно, меня она не узнала. Рассыпалась в любезностях и сразу начала хвалить дисциплину и трудолюбие своих питомцев. — Вы уже на пенсии, так почему же ещё работаете здесь? Вы же мечтали уйти отсюда и забыть о времени, проведённом в приюте. Женщина на секунду стушевалась, но быстро взяла себя в руки и привычно подозрительно прищурилась. — Мы знакомы? — В некотором смысле, — я подошла к окну, из которого хорошо был виден барабан качели. — Вот там было моё место, — кивнула на ненавистную карусель. Миссис Ларсон подошла ближе, и взгляд её забегал, пытаясь уловить место, на которое я указываю. — Качель, — подсказала я, — эта старая и страшная качель. Вы, наверное, не знали, что меня укачивает, и упорно приводили именно сюда. Нарисованные брови директора поползли вверх. Она выпучила глаза и уставилась на меня, словно увидела приведение. — Не может быть… — Я ненавидела это место. Да и весь приют. Впрочем, я сомневаюсь, что хоть кто-то из детей его любит. Вы заступались за меня, пару раз приносили мне порцию обеда прямо на улицу, прямо к качели. Жалели или подчёркивали мою ущербность — не знаю, но сейчас я смотрю на вас и… Не испытываю больше ничего. Это — прошлое. Вы — прошлое, которое больше не повторится. — Айлин? — робко произнесла миссис Ларсон. — Это… ты? — Как думаете, если бы я в детстве была такой же, как сейчас, меня бы тоже не удочерили? — Айлин… — задрожал двойной подбородок директора. — Меня не замучила ностальгия, нет, не подумайте. Это был спор — а не слабо ли мне вернуться и вновь увидеть всё это? И… мне надо вас как-то наказать за ваше отношение, но я вижу, что вы уже наказаны. Вам приходится каждый день возвращаться сюда, в то время как я переступлю сейчас порог и больше никогда не вернусь. Женщина потупила взгляд, и мне стало её даже жаль. Ну что она могла поделать, если я со своим уродством могла помешать другим детям обрести семью? — А качель пора бы уже демонтировать, — вновь посмотрела в окно. — Или есть несчастный, что занял там моё место? — Нет, — торопливо выпалила миссис Ларсон. — На качели… больше нельзя играть, она сломана. Мы давно собираемся её убрать. — И правильно. Она отвратительна. Мне больше не хотелось с ней разговаривать. Она пыталась спросить, где я и кто сейчас, но я лишь уклончиво пожимала плечами. Остро тянуло назад, в машину, увидеть улыбку Чунмёна и услышать его приободряющее «Поехали!». Директор провела меня до самого крыльца, остановилась и тихо произнесла: — Не держи обиду и будь счастлива. И я вдруг поняла, что дышу спокойно. Это место больше не волнует меня. Оно скукожилось и напоминает дряхлого умирающего старика, а я живу и строю планы на завтра. Бросив прощальный взгляд на знакомые качели, я кивнула миссис Ларсон и почти вприпрыжку устремилась к машине. — А настроение, я смотрю, уже повеселее будет, — с улыбкой встретил меня Чунмён. — Поехали! Срочно поехали! И я хочу есть! — захлопнула за собой дверь. Прощайте, качели, прощайте!