Сумасшедший

Помнишь? Помнишь, как это было?.. Ты мне так дорог… Я шел босиком по асфальту и лениво цеплял взглядом далекие звезды. Мне казалось, что они кружатся в танце, и иногда я поворачивался вокруг своей оси, чтобы хоть на миг быть с ними заодно. Трудно объяснить, зачем. Не было никакого смысла ни тогда, ни сейчас. Он сидел под фонарем, ссутулившись на скамейке под пластиковым крылом остановки и натянув капюшон так, что виднелся лишь гладко выбритый подбородок и симпатичный нос. Часто в таких случаях закуривают сигарету – но он считал курение чем-то вроде дани бессилию и бесполезности. Подношением скуке. Туда же входило бессмысленное копание в сотовом телефоне или чтение книги в дороге. Я даже интонации помню «часто плаваешь, интернет-сёрфингист?» – и улыбку такую, что под сердцем начинало колоть от злости. Я встал в паре шагов от остановки и задумался – на улице в самом деле так холодно, как он пытается показать? Моё наблюдение, наверное, вывело его мир из равновесия. Маятник качнулся, всё завращалось. Как странно… Ты мне так дорог… – Что? – спросил, так и не подняв капюшон. Понятия не имею, как он видел меня – может быть, просто чувствовал. – Холодно, что ли? – поинтересовался я. Он опустил взгляд на мои голые ступни и как-то странно хохотнул, словно в горло попала сажа, и хочется одновременно смеяться и кашлять. После операции я страшно тормозил, поэтому не понял ни озадаченности, ни реакции. Я тогда ничего не понимал. Звезды в небе подсказок не давали, молчали, глядя откуда-то из глубин космоса внимательными глазёнками. Я не чувствовал ни воздуха, ни холода, ни боли в ступнях, ни собственного дыхания. Ничего. Ничего не было, кроме мыслей. – И откуда ты такой взялся? – спросил он, вставая со скамейки. Капюшон спал сам собой и я, наконец, увидел. Так дорог… Спокойный, теплый взгляд светлых, воздушных глаз. У меня не было другого названия его красоте. Воздушная. Воздушная улыбка, легкие ресницы, копна светлых русых волос, плавные невесомые тени на мягких линиях скул. Будь реальность чуть более магической, он бы оторвался от земли и взлетел, как хренов Питер Пэн. Была еще татуировка. Паучок на мочке уха. Как же это меня зацепило тогда… Паучок… Обо мне он всегда говорил – ты сумасшедший. Везде, весь. И лицо твое, и даже руки. Безумие во плоти. – Я с луны упал, – ответил я. Так мы встретились. Спустя две недели начали появляться чувства. Странно было – неприятно, колко. Иногда казалось, что в моих венах застряли мелкие осколки стекла. Когда у тебя нет части мозга, это кажется не такой уж серьезной проблемой, но моё тело представлялось одной большой воспаленной язвой. Я дышал ядовитыми испарениями, меня постоянно тошнило, голова взрывалась от боли, как и все внутренние органы. Такой родной. Джун – так его звали, периодически появлялся на остановке, и мы болтали по пути к больнице. Больницу я вспоминать не хочу – глупо же, не в том суть. Я ездил туда дважды в неделю. Джун работал администратором в клубе, примостившимся между домами-небоскребами в одном квартале от больницы. И эти два раза в неделю мы, словно преданные собачки, ждали друг друга на остановке. Напитывали двадцать минут пути словами под завязку. С азартом белок, хлопотно готовящихся к зиме. Слишком много сравнений с животными? Извиняюсь, это стало привычкой. Из-за него. Джун подкалывал меня – почему ты отращиваешь волосы, металюга что ли? С интернет-сёрфингом тоже. И с молниями. С ними у меня были проблемы – с ширинками, толстовками, и прочей ерундой, предполагающей простое действие: потянуть за язычок куда-нибудь вверх. Это может показаться смешным тому, кто носит в голове два полноценных полушария. Я не смеялся. Злился только и скоро, осознав, что не справляюсь с хитрой системой, ликвидировал из гардероба все молнии. Моя тупость в простых вещах была выборочной. Я не мог контролировать слёзы, не мог застегивать ширинки, с трудом нажимал на кнопки. Но остальное осталось прежним и даже обострилось – мысли стали яснее, чувства тоже. То, что я без ума от Джуна, стало понятно сразу. В этом я не тупил совершенно. Тупил в действиях. Я смеюсь, боже… сигарета догорела. Можно ещё одну? Джун долго наблюдал за мной, прежде чем спросить, что не так с моей головой. Точнее, почему я такой. – Что с тобой случилось, Клайд? – спросил он, пока мы ждали автобус. Людей было немного, но я всё равно оглядывался по сторонам, боясь, что нам может не хватить места. Я постучал по виску. – Операция. Мне вырезали часть лобной доли и теперь я не могу застегнуть ширинку. – Поэтому ты… – с минуту он подбирал слово, а потом тихо рассмеялся. Я уже говорил, что его смех был совсем легкий? – Странный? – Противно? Тут я хочу кое-что объяснить: я часто говорил грубые вещи и задавал прямые вопросы. Вываливал то, что думал и руководствовался импульсами. На тот момент это не казалось мне жутким – скорее наоборот. Подумаешь, операция… кто-то живет без рук и без ног. Рассказывать это – всё равно что загонять себе иголки под ногти. Простите. Простите, можно я просто чуть-чуть подышу? Джулиан никогда не поступал глупо. Он не поддерживал мои бредовые идеи, чаще слушал, чем говорил, но он любил наблюдать за тем, как я делаю глупости. Как я разукрашиваю краской ветки дерева в своем родном дворе, как я вырезаю подошвы из кроссовок, как я полуголый катаюсь в траве. Как-то так получилось, что с остановки он перекочевал мне под сердце. В сердце. В душу. То есть… Он стал приходить. Мама цвела – лучший друг у сына-инвалида, радость-то какая. Хотя у меня осталось много приятелей и после операции. Джун просто часто попадался ей на глаза. По моему тону можно подумать, что я не люблю маму. Нет, это не так. Я ей благодарен – она бросила всё, чтобы помочь мне выбраться. А потом уехала, как и договаривались. Я умел притворяться нормальным и делал это всегда, постоянно. Кроме тех моментов, когда рядом был Джун. Здесь, наверное, стоит рассказать, как я ревновал. Джун работал в клубе, а потому у него была чертова уйма знакомых. Просто куча. Вечные звонки. Его телефон брякал безостановочно. Иногда во время наших поездок он отвлекался на разговор – краткий, емкий, но всё же. Я смотрел на линию его губ, следил за каждым жестом и ловил себя на мысли, что кто-то крадет моё время. Мне было больно. Тогда-то ко мне и пришли эти странные ощущения… ощущения полноценности. Я ревновал. Я злился. Постоянно о нём думал. Но так и не написал ни одного сообщения. Здесь, наверное, стоит рассказать о том, как ревновал он. Я искренне любил общение и занимался своим любимым делом тогда, когда видел хоть какой-то интерес со стороны людей. Мог говорить, говорить и говорить, обсуждать, спорить, балаболить по поводу и без. Девушкам это нравилось. А парни просто расслаблялись в моем обществе. Приятели по универу приходили проведать и порой задерживались. Мы сидели на подъезде, пили какой-то хмельной бурдамес и говорили, говорили… большего я себе не позволял. И не хотел особо. Хотя, нет. Я вру. Я сделал это. Потому что Джун однажды не пришел ко мне на остановку. Я ждал его несколько часов, и чувствовал себя… брошенным. Сёрфил интернет. Курил. Читал даже что-то. Очень сильно разозлился. Ты говорил – я сохраню тебя от всех, помнишь? Я спрячу тебя, затолкаю в плед и сделаю из тебя клубок ниток. Я говорил – ты так мне дорог, Джун. Был один человек, которому я нравился. Думаю, просто из-за внешности. Такие, как я, нравятся по умолчанию. Ну… сумасшедшие. Не больным, диким сумасшествием, когда пена у рта и глюки. А когда ржач до красных щек и лихорадочный взгляд за горизонт. Когда покусанные губы, эйфория, брошенные на снег перчатки, костёр и босые ноги… босые ноги… босые… Простите, иногда клинит. Я просто пошел по пути отката. Мстил. Как брошенная кошка, ссал в тапки. Самому смешно – кошку-то бросили, хозяин уже не вернется… Мелко и глупо смотрится её месть, верно же? Я заманил свою жертву в парк. Речь как раз о костре. Костер был до небес… сожгли какую-то куклу. Пепел был черным, и я измазался весь, а потом долго томил ладони в снегу, рассматривая контрастные пятна. Его звали Рассел. Ну, жертву мою, кого же еще. Он был молчаливым, спокойным парнем. Очень спокойным. Хотел меня давно и долго – и говорил прямым текстом. У Рассела были черные куцые волосы, на затылке выбритые почти под корень. И смуглая такая кожа, метисовская… Метисовая. Короче, смугловатая. Рассел много курил и совал сигареты мне. Ему нравилось смотреть, как я пускаю кольца. Я пускал кольца, а он слюни. Потом он запустил в мои кольца свой язык и получилось то, что получилось. После операции мне как-то не хотелось с девушками. Они… наверное, ждали принца на белом коне, с рациональной правильностью короля Артура, очарованием Эрика… кто там ещё есть? А я был кривым отражением в зеркале. Я был… с босыми ногами. Рассела это не волновало. Он толкнул меня в снег и подтянул за ворот куда-то к себе, в темноту хищной тени. Прижался бедрами, заставил выпасть из реальности. От испуга. Такая вот была жерва моя, ага. Я пожертвовал ему свои первые прикосновения к мужскому телу. Взял себе нелепый опыт совместной дрочки. Рассел шептал: Клайд, Клайд, я твой Бонни, хе-хе-хе. – Бонни женщина, – бормотал я. Меня душило. Он был душный, этот Рассел и слишком сильно давил. Нет, не было ничего сверх. Ему не сорвало от меня голову или что-то вроде того, он замерз насмерть, а я разочаровался. Потом мы встречались пару раз и обходились дежурными хе-хе-хе. Итак, в тапки было нассано, насрано, наложено с горкой. Я пробовал еще с парочкой придурков, а потом Рассел разбил мне лицо. У него было увесистое кольцо на среднем пальце, и это милое украшение подарило мне шрам на брови. Шрам получился замечательным – как последняя «вишенка» на тапках. Джун вернулся ближе к лету. Оказалось, у него брат женился, оказалось, родился племяш. Оказалось, он хотел меня предупредить, но потерял телефон. Оказалось, он… Он нежно, невесомо провел кончиком большого пальца по моему шикарному шраму и просел в пространстве. То есть… как еще это описать? Мне горько. Мне так горько, чертов ты воздушный садист. – Откуда это? – От любовника. Кошка демонстрировала горку и яростно мяукала. Было весело. Первые… секунды три. Потом Джун убрал руку и опустил глаза. Он вообще был довольно безэмоциональным типом, всегда держал лицо гладким и ровным. Когда удивлялся – приподнимал бровь. Когда злился – сверкали глаза. Так вот. Он тогда разозлился. И когда поднял взгляд, просел в пространстве уже я. Его радужки были именно такими, каким должно быть ночное небо в пятнах грозовых туч. Я ершился. Он ничего мне не обещал, и я ему тоже. Пока Джун развлекался там, я развлекался тут. Но меня ведь крошило, как сухарик в руках старушки. И светлые голуби, птички мира, жрали меня по частям. Мы стояли так какое-то время. Сжавшийся в до состояния выстрела Джун, я с замершим сердцем. Твои глаза светятся… Он был бы предсказуемым, если бы, например, врезал мне. Или ушел, резко развернувшись. Но он избегал предсказуемости и похожести, он боялся шаблонов, ненавидел их всем сердцем. Он бултыхался в болоте не-такой-как-всенности людей и боролся за каждый свежий глоток воздуха. Джун покупал такие отстойные телефоны, что любой диву давался – мамочки, оно еще и звонит? Не забивал своё время бессмыслицей, фильтровал информацию, как станция очистки. Презирал паблики, социальные сети, курение, алкоголь, неуместную вежливость. И, наверное, любил меня – воплощение большей части этого безобразия. Он был бы предсказуемым, если бы поступил как герой мелодрамы. Но он послушал свои чувства, свои эмоции. Тот глубокий вдох я запомнил навсегда. Глубокий-преглубокий. Хозяин пришел, увидал кучу, и вместо того, чтобы надрать кошатине мохнатую жопу, понял. Понял. Погладил. Приласкал… Он обнял меня. Горячее дыхание скользнуло по виску, руки бережно сковали в недвижимость, и всё тело Джуна стало обволакивающим. – Ты любишь его? – спросил он. О, черт, я опять… говорю же – это я контролировать не могу. Слёзы, молнии, чертовы ширинки. Всё как обычно. Волны боли, вот на что это было похоже. Я думал, что если скажу правду, то в следующий раз, когда его брат выйдет замуж, то есть женится, хотя кто его знает… в следующий раз я умру. Я лягу в тот снег у костра и умру… Поэтому я ответил «очень». Очень люблю. И голос звучал как мяуканье, клянусь. Я говорил то, что мне пришло на ум. Какая разница, кому предназначалось? – Если он еще раз поднимет на тебя руку, я убью его. Джун ушел, а я стоял у остановки еще полчаса. Мне верилось, что это сон. Может быть, мы бы могли всё исправить. Сразу же. Но не решились. Идиоты. К середине лета у меня начались клины. Это повторы. Замкнутость мысли. Я повторял всякое по десять-пятнадцать раз. Помогали сигареты. Алкоголь – только в сумрачной дозе, поэтому за него я не брался. После клинов случалось терять ориентир. Пару раз я натыкался на стены, оградки и детскую площадку. Потом опять начал рисовать и полегчало. Рисовал по-новому. Выбрал целую комнату в квартире, замазал её сначала белым, а потом лепил ладошками какую-то непонятную психоделически-разноцветную хрень. Иногда писал пальцами, фразы, мысли. Их накопилось много. Идеи. Я испачкал волосы в краске и пришлось их укоротить до плеч. Не так уж важно – меня волновал только шрам. Кстати о шраме… Джун о нём не спрашивал. Хотя я замечал – рассматривает иногда сбоку, выискивает взглядом. После того случая мы снова принялись за поездки и ожидания. К тому времени врач разрешил не приезжать, и приходилось выходить у больницы, а потом топать назад пешком. Как-то раз меня заклинило прямо в автобусе. Я чувствовал лишь подступающую панику и понимал, что проигрываю собственному мозгу, но ничего не мог поделать. От собственного страха мне так поплохело, что автобус поплыл, и улица размылась следом. Всё стало таким… аквариумно-искаженным. Очухался я на скамейке, около больницы, в руках Джуна. Он держал меня за плечи и дрожал. В прямом смысле – это была нервная дрожь. Таким испуганным я его еще не видел. Глаза… Я ведь говорил о его глазах? Конечно говорил, у меня от них крышу сносило. Ветром. Вот точно таким ветром, какой был в них. И получилось так смешно… очень глупо. Очень. Почему я плачу? Да потому что не могу – от собственной нелепости тошнит. Он спросил: ты в порядке? Я сказал: Я люблю тебя, Джун. Я люблю тебя, Джун. Я люблю тебя, Джун. Я люблю тебя, Джун. Я люблю тебя, Джун. Я люблю тебя, Джун. Я люблю тебя, Джун. Я люблю тебя, Джун. Я люблю тебя, Джун. Я люблю тебя, Джун. Погодите, дайте мне отсмеяться. Боже… Короче, не отпустило, пока не затянулся. Джун… висел надо мной, уперевшись ладонью в спинку скамейки. Его волосы щекотали мне лоб, шея притягивала взгляд. Есть такие люди, с красивыми движениями. Как-то всё не так, без неуклюжести. Такие люди обычно долго борются с гравитацией, прежде чем упасть, поскользнувшись. У них воспаленное чувство равновесия. Джун относился к этой категории, а потому он не шевелился совершенно, стоял устойчиво, ровно. Не переминался с ноги на ногу. Только дрожал разве что, потому что перепугался за меня. Признание получилось так себе. Я как представлю: говорит, что любит, и говорит, как сломанный робот. То ли радуйся, то ли ори. Джун тронул мой подбородок кончиками пальцев, заставил поднять голову. Дождался осмысленности во взгляде. И, само собой, поцеловал. Как же это было… странно. Я припомнил костер, снег и тапки. С Расселом я ничегошеньки не чувствовал. А от Джуна у меня слиплись легкие, у меня просто сосуды полопались в том месте, которого не существовало, в пустоте одной лобной доли. Я пропал. Так это называется у нормальных людей? Мы были там такие: задыхающиеся и бесстрашные. Я чувствовал скачки сердца в моей груди – эти… как их… теодоры и быки, и рога во все стороны. Всё сжималось до боли. А еще я цеплялся. Просто вис на Джуне всем весом, на его шее, зная, что он не упадет – идеальное равновесие, железная выдержка. Что же мне теперь делать? Господи, прошу, отдай мне одного человека. У тебя их семь миллиардов, тебе одного жалко? Одного-единственного. Я заберу ненадолго – человеческое «навсегда» для тебя меньше мгновения. Моё «навсегда» еще меньше, ты даже моргнуть не успеешь. У Джуна были очень горячие плечи. И ладони. Он таскал меня к себе домой. О моя темная комната. Два огромных кресла – зеленые слоны. Куча каких-то бумажек, шкаф с покосившейся дверцей. И запахи. Запахи пропитывали меня за пару секунд – теплый парфюм, самый обычный, из стандартных мужских линеек, кофейные зерна, бумажная пыль. Джун. Красивый, мягкий, в домашней футболке. Его крепкие плечи, его ухмылка. Руки, ласковые объятия. Мне не хватило времени разобраться в своих чувствах. На самом деле мне всегда его не хватало. К тому моменту я искренне презирал тех, кто пытался меня жалеть. Не было никаких проблем, слышите? Ширинки и циклы – это ерунда. Это мелочь, по сравнению с тем, что началось после… Суицидальный лунатизм. Суицидальный, потому что я умудрялся одеваться и выходить на улицу, а потом лезть под машины. Мое тело вело себя так, словно я хотел только смерти. Словно я мечтал о ней. Бывало, просыпался в самый последний момент. Несколько раз меня спасали неравнодушные люди и чистый случай. И Джун тоже. Джун спасал меня постоянно. И не только тем, что звонил в любое время суток и в любом настроении, вытаскивая из приступов. Он терпел меня – мое сумасшествие, клины, идиотские и неправильно построенные фразы, обиды, мои эмоции. Терпел долго. Никто, кроме него, не смог бы… А потом Джун уехал. Сказал – на учебу. Сказал – высшее. Сказал – хочу нормальную стабильную работу, а не этот кошмар. Сказал – пожалуйста, дождись меня. Я ответил – ерунда какая. Легко. Той ночью мы впервые перешли все рамки. Я узнал, как это, когда один воздух, одно тело и связи такой глубины, что вырвать только с кожей. Я выл под ним, теряясь, впитывая, смешиваясь. Смешались люди – так я после называл секс по любви, потому что знал, как это происходит. Мои мысли превратились в двухголовых химер, все до единой. Всё обрело двойственность. Когда я наблюдал за взлетающим самолетом, мне отчетливо виделись хлопки крыльев. Вместо шума двигателя я слышал высокий орлиный крик. Он должен был вернуться неделю назад. Телефон молчит, и теперь я сижу здесь, в моей обновленной комнате, с диктофоном, и рассказываю это вам – а смысл? Наверное, мне нужны новые краски. Как там поется в той песне?.. Блин… Всё, что я хочу услышать – уведомление смс. Моим грёзам конец, потому что я не могу заснуть*... Конец записи. Джун положил диктофон на стол. Взял письмо и быстро стер слёзы, заволакивающие взгляд. В груди кололо – боль нарастала. Кардиостимулятор изо всех сил пытался выровнять сердечный ритм. «Он любил тебя больше, чем кого бы то ни было. Надеюсь, причина, по которой ты задержался, была существенной. Надеюсь, это того стоило». Из конверта выпали фотографии. Фотографии белых стен – с рисунками. Смайлики, какие-то неразборчивые фигуры, деревья, солнце и птицы… много птиц. Они были бы забавными, если бы… Если бы не были нарисованы кровью. «Прощай» – прочитал Джун. Он откинулся назад и болезненно вздохнул, чувствуя, как спазм глушит удары сердца. Померещилась странноватая сумасшедшая улыбка – мелькнула перед глазами и скрылась в густом алом тумане. Джун сказал: – Пожалуйста, дождись меня. Клайд ему ответил. Тут же, словно ждал всё это время: – Ерунда какая. Легко… И боль утихла.