Впервые я встречаю их в одиннадцать...

Впервые я встречаю их в одиннадцать. — Я же говорил вам, это плохая идея! — ругается мальчик со шрамом на щеке. Его мантия не такая новая, как у трёх его друзей, зато застёгнута на все пуговички. — Ой, да брось! — взлохмачивает волосы один из пары весельчаков, тянущих остальных вперёд. Круглые очки, расстёгнутая мантия, одно плечо которой сейчас приспущено. — Никто же не узнает! — Он прав, — кивает ещё один парень. У него длинные, до плеч, тёмные волосы и светлая, без единого изъяна, кожа. Даже отсюда я вижу, что его мантия очень дорогая. И, пускай такой, с озорной усмешкой на губах и с распахнутой мантией, он всё равно выглядит как аристократ. — Профессора практически не появляются здесь на неделе. — Мы в «Зонко»? — неуверенно спрашивает последний. В отличие от рослых друзей, он совсем низенький и чуть пухловатый. Светлые волосы растрёпаны, но не так, как у лохматого друга, мантия вся в пыли, а взгляд так и бегает по сторонам, словно боясь, что сейчас их поймают. — Ну, а куда ещё-то? — фыркают два весельчака разом. Я прячусь за ворота своего дома, надеясь, что меня не заметили. Мама будет ругаться, если узнает, что я едва не попалась ученикам Хогвартса. В тот день я в последний раз вышла за ворота собственного дома во время учебного года. Мама узнала от соседки, что в школе опять появились весельчаки, сбегающие в нашу деревню не только по выходным. Я не обижаюсь на них. В конце концов, сидеть запертыми в замке — то еще удовольствие… Наверное. Однако я запоминаю. И потому сразу узнаю их в двенадцать лет, когда они идут по нашей улице, а я возвращаюсь с тайной прогулки: мама всё ещё не выпускает меня одну, боясь, что меня могут обидеть. — Нет, я до сих пор не могу поверить, что ты не сказал нам об этом раньше! — возмущается аристократичного вида брюнет, сейчас крайне сердитый на одного из своих друзей. Шатен со всё тем же шрамом на щеке виновато отводит взгляд: у него всё так же самая старая мантия, застёгнутая на все пуговички, и ещё более усталый вид. Год назад я этого не заметила. — Я не знал, как вы это воспримете! — отвечает он. — Никто не любит… — Да ладно вам, главное, что теперь мы знаем, — весело усмехается, одной рукой поправив очки на носу, а другой прижимая к себе шатена, третий парень. — Всё в порядке! Мы обязательно что-нибудь придумаем. Но позже. А сейчас пойдёмте, пока нас не застукали. — В «Зонко»? — вздыхает блондин. — В «Зонко»! — обрадованно заключают остальные. В тот год я больше не вижу их на неделе. Гуляют ли они на выходных, когда студентов отпускают в деревню, не знаю — в эти дни мне запрещено выходить из дома. — Мы не должны быть здесь сегодня! — звучит знакомый голос в мои тринадцать лет буквально за моей спиной. Я помогаю маме в «Трёх Мётлах», потому что в день Всех Влюблённых, в пятницу, здесь слишком много посетителей. Она не боится, что со мной что-то случится — взрослые маги никогда не обижали меня, даже зная о том, кто я такая. Да и кому придёт в голову, что здесь может быть кто-то, подобный мне?.. — Успокойся, друг мой, — широко улыбается, стискивая его в объятиях, одетый с иголочки парень. — Сегодня великий день! — Сегодня день Всех Влюблённых, — напомнил им всё такой же маленький и пухленький друг. Парни, до сих пор стоящие едва ли не в обнимку, резко отскакивают друг от друга. — Милый, я никогда не изменю тебе! — на этот раз весельчак прыгает в объятия парня в очках. — Я люблю Эванс, прости, — состроив скорбную мину, отвечает тот. — Ты разбил мне сердце! — восклицает брюнет. Вся компания смеётся над ним, и ему нисколько не обидно. — Пит, сходишь за сливочным пивом? — Конечно! — тот самый полноватый паренёк подскакивает с места и двигается к барной стойке. Я замечаю, что мама отошла с предыдущим заказом к дальнему столику — сегодня к нам заскочила министр, и её обслуживают лично, — поэтому к кассе подхожу я. — Можно четыре сливочных пива? — просто просит он, протягивая деньги. Я без слов выполняю заказ и выставляю его на барную стойку. Мальчишка едва не проливает одну из кружек, но проталкивается к столику, что занимают эти четверо. Они сидят достаточно близко, поэтому я слышу, как они, подняв кружки, улыбаются: — За Мародёров! Так я узнаю, что эта компания студентов зовётся Мародёрами. Вскоре заказ повторяют, на этот раз, помня о неудаче друга, Питера — если я, конечно, правильно услышала его имя, сопровождает его друг. — Спасибо, — улыбается он, когда я выставляю на барную стойку заказ. — Пожалуйста, — киваю я, несмело отвечая на улыбку. Я никогда не общалась со сверстниками, потому что все они всегда смеялись надо мной. Поэтому мне неловко. — Рози, подойди ко мне! — вдруг зовёт мама из кухни. Я виновато киваю им и, подобрав юбки, бегу туда. Когда я выхожу, компании уже нет. На следующий день Хогсмид наводняют студенческие парочки, компании и… Да, Мародёры. Маме некуда деваться — моя кузина, Элли, которая помогала ей раньше, вышла замуж этой зимой, и теперь живёт с мужем, — поэтому она снова берёт меня с собой. В той толпе, что посетила «Три Метлы», разглядеть кого-то, кажется, нереально. Но я легко нахожу занявших столик у окна парней. — Позовёшь её в следующий раз, Сохатый, — усмехается аристократ. Сохатый — видимо, прозвище, — кивает, поправляя очки. А в следующее мгновение широко улыбается, взлохмачивает волосы на затылке и громко хохочет над шутками друзей. — Рози, у нас кончилось сливочное пиво! — кричит мама из-за барной стойки, и я ухожу на склад. А на следующей неделе я вижу Сохатого и того мальчика со шрамом в компании огромной чёрной собаки. — Бродяга, не убегай далеко! — смеётся он, наблюдая за выплясывающим что-то невообразимое псом. Я выкидываю мусор в мусорный бак и спешу обратно в паб матери, но краем глаза вижу, как компания провожает меня взглядом. Парень со шрамом что-то рассказывает Сохатому, и взгляд его становится очень удивлённым. Они заходят в паб через двадцать минут всей компанией, но без собаки. Я протираю стойку и разговариваю с постоянным клиентом, нашим соседом. Он расспрашивает меня о кузине, о том, как она устроилась в Лондоне. Я неспешно отвечаю, мне приятно говорить о ней. Ведь Элли всегда помогала нам. Когда к барной стойке подходят аристократ и Сохатый, я поднимаю взгляд и спрашиваю: — Вам как обычно? Они не понимают, но тот, со шрамом, почему-то слышит меня, и кивает. Я улыбаюсь и выставляю на стойку четыре полных кружки со сливочным пивом. — За счёт заведения. И снова убегаю на зов матери: на этот раз что-то не заладилось с её фирменной медовухой. Чёрный пёс появляется в деревне всё чаще. Он то вертится у ног Сохатого, когда тот решается посетить деревню в одиночку, то ластится у рук студенток. Он не принимает подачек со стола, и я понимаю его — этот слишком умный пёс никак не может есть огрызки. Поэтому однажды, услышав его громкий лай, я вытащила за забор корзинку мясных пирогов. Серые, — совсем не собачьи! — глаза смотрят на меня хитро-хитро, но Бродяга — так его называют, да? — со всей аккуратностью забирает у меня корзинку и, зубами придерживая её за ручку, куда-то тащит. — Рози, ты опять на улице! — Иду, мам, — отвечаю я ей, продолжая смотреть вслед странному псу. А на следующий день нахожу корзинку со сладостями из «Сладкого Королевства» у самого порога. Пёс появляется на нашей улице очень часто, и почти всегда что-нибудь таскает в сторону магазина сладостей. Я думаю, что он живёт там, но тётя Кларисса и её муж, владелец кондитерской, ничего не знают о нём. Я продолжаю выставлять пирожки в корзинке на порог, и всегда нахожу её на следующий день. Иногда внутри лежат сладости, иногда — сувениры. К концу года я освобождаю одну из книжных полок в шкафу, и аккуратно расставляю подарки на ней. Мне не хочется думать, где обычный, пусть и очень умный, пёс находит всё это, а мама думает, что я бездарно трачу свою часть зарплаты, которую она выплачивает мне за помощь в пабе. В середине июня я, как и обычно, выставляю корзинку с пирожками на порог, но её так никто и не забирает. Бродяга перестал появляться на улицах, и мне становится неожиданно одиноко: за это время я привыкла к безмолвному общению с ним. Первого сентября студенты возвращаются в Хогвартс, и я с непонятным мне самой нетерпением ожидаю появления в деревне Мародёров. Однако ни на выходных, ни на неделе они не заглядывают в наш паб… Зато я узнаю, кто такая эта Эванс, в которую влюблён Сохатый. Рыженькая и зеленоглазая, она всюду ходит со своими подружками, весело смеётся и обсуждает с ними уроки. А потом к ним подходит парень с зелёным галстуком, и я удивлённо провожаю её взглядом, пока эти двое спешат к выходу. Даже я, никогда не бывавшая в Хогвартсе, знаю, что гриффиндорцы и слизеринцы никогда не ладят… Видимо, теперь ладят. И мне становится очень жаль Сохатого. Мародёры появляются в Хогсмиде только в середине октября. Едва они вваливаются в двери паба, я выставляю на стойку четыре кружки со Сливочным пивом. В «Трёх мётлах» — ни души, обычно у нас не бывает посетителей в понедельник днём. Сзади раздаётся звоночек, и я оборачиваюсь, чтобы вытащить из зачарованного шкафа, перемещающего готовую еду с кухни, блюдо с печеньем. На этот раз готовила я, мама только доставала его из духовки, поэтому я улыбаюсь: всё получилось. — Привет, — вдруг раздаётся за спиной. Я едва не роняю блюдо с печеньем, когда резко оборачиваюсь. Рядом с барной стойкой, усмехаясь, околачиваются все четверо Мародёров. — Привет, — смущенно киваю я, поправляя волосы. И внезапно оступаюсь, когда вижу знакомые серые глаза. Я трясу головой, пытаясь избавиться от наваждения, и Сохатый с другом весело смеются. — Я — Джеймс, — протягивает руку через барную стойку парень в очках. Я ставлю печенье на столешницу и несмело подаю свою. Его рука твёрдая, с едва заметными мозолями, — видимо, он играет в квиддич — у мужа Элли, который когда-то играл в сборной Хаффлпаффа, точно такие же, — и тёплая. — А я — Сириус, — теперь руку подаёт тот самый, с серыми глазами. Уже смелее отвечаю ему улыбкой, но он как-то изловчается и целует тыльную сторону моей ладони. Я смущаюсь, а он снова смеётся и, легко подхватив с блюда печенье, отправляет его в рот. — Прости его, — с усмешкой просит ещё один парень, и потирает шрам на щеке левой рукой, после чего протягивает правую мне. — Ремус Люпин. — Питер, — машет мне последний. Я узнала их имена, и мне кажется, будто солнышко вышло из-за туч, и наконец озарило моё лицо. — Меня зовут Рози, — наконец произношу я. И в тот же момент из кухни выглядывает мама. — Рози! Сегодня прибывает министр, я не успеваю! Приготовь торт и салаты, — и снова исчезает, так и не заметив посетителей. — Иду, мам! — кричу ей, прежде чем снова повернуться к Мародёрам. — Угощайтесь, — киваю на тарелку. А затем исчезаю за дверями кухни: у меня красные от смущения щёки, и никак не желающая исчезать с лица улыбка. В тот день у нас с мамой слишком много работы, а потому я не появляюсь в зале до самого вечера. — Посмотри на полку под стойкой, — усмехается мама. Я не понимаю, почему она смотрит на меня так хитро, но послушно иду, куда указали. Там лежит пустая тарелка из-под печенья, а на ней — клочок бумаги и заколка с зелёными камешками. «Было вкусно, спасибо.

Мародёры».

Я улыбаюсь, пытаясь понять — знают ли они, что сегодня мне исполняется четырнадцать? Бродяга снова стал забегать за пирожками. В этот раз я внимательно смотрю ему в глаза, пытаясь понять, кажется ли мне, или я и вправду вижу то, что вижу?.. Пёс весело гавкает, и я со смехом отдаю ему корзинку, которую он привычно тащит куда-то в сторону «Сладкого Королевства». А я смотрю ему вслед. — Бродяга, значит? В этом году «Воющая Хижина» не так сотрясается от воя призраков, которых справедливо опасается вся деревня. Я давно заметила, что призраки активизируются в полную луну, и уже наловчилась просить маму колдовать заглушающее на мои окна в эти дни. Поэтому я и не заметила бы этой странности, если бы об этом не заговорил наш постоянный клиент. Именно в тот момент в зал паба входят Мародёры, и я вижу, как дёргается Ремус. А ещё я вижу небольшую царапину на обычно чистом лице Сириуса, и то, как Джеймс потирает руку. Питер, по традиции, бежит ко мне за пивом, и я понятливо выставляю на стойку кружки. — У вас что-то случилось? — тихонько спрашиваю его я, внимательно рассматривая компанию. И замечаю, что Ремус опять дёргается, а Сохатый и Сириус что-то ему втолковывают. Услышал?.. — Нет, что ты, — нервно улыбается Питер, прежде чем забрать кружки и утащить их за столик. Они проводят в пабе уже час, и за всё это время я подавала им пиво три раза. Ремус очень хмур и угрюм, а его друзья не переставая что-то ему втолковывают. Мама, заметившая мой интерес этой компанией, только качает головой и выгоняет меня вынести мусор. Я послушно делаю, что велят, и замечаю, как в сторону паба идёт профессор МакГонагалл — я знаю её, потому что они с мамой — давние подруги. Я понимаю, что Мародёрам не поздоровится, если их поймают, а потому, едва вхожу в общий зал, направляюсь к ним. Моё приближение замечают, и разговор тут же смолкает. — Извините, — улыбаюсь чуть смущённо под их взглядами, и киваю в сторону дверей, — там МакГонагалл. Чуть насмешливые взгляды Джеймса и Сириуса мгновенно меняются, и они спрашивают, есть ли здесь чёрный ход. Я оглядываюсь на маму, вижу, что она занята, и поспешно киваю. — Веди, — они поднимаются с мест, шумно задвигая стулья. Я подхватываю кружки, и быстрым шагом иду в сторону барной стойки. Кружки отправляются в мойку, а я иду дальше, постоянно проверяя, идут ли они за мной, пока не оказываюсь перед дверью, ведущей в тупичок. Я открываю дверь, проверяю, есть ли кто здесь, и отхожу в сторону, пропуская квартет студентов. — Спасибо, — лукаво улыбается мне Джеймс, прежде чем подтолкнуть Питера вперёд. — Хвост, давай скорее! — Ремус кивает, проходя мимо — у него всё ещё плохое настроение. Я не выдерживаю и, засунув руку в фартук, вытаскиваю оттуда плитку шоколада, чтобы тихонько засунуть ему в карман. Это замечает Сириус и широко улыбается. — Тебе идёт заколка, — шепчет он, и догоняет своих друзей, уже ушедших вперёд. Я снова краснею, пока провожаю их взглядом. Однако уже спустя минуту они исчезают за поворотом, и мне приходится возвращаться к работе. Вечером, возвращаясь домой в компании Бродяги, я всё ещё размышляю об этой четвёрке, и неосознанно касаюсь подаренной заколки. Пёс, внимательно наблюдающий за мной, весело лает, после чего бодает меня мощной башкой и бежит вперёд. Я смеюсь, и бегу следом — он любит, когда его пытаются поймать. И знает, зараза, что тогда я обязательно угощу его чем-нибудь вкусным. Юджина Дженкинс, наш министр магии, подала в отставку в очередную пятницу: Тёмный Лорд, появившийся совсем недавно, выпустил своих людей на улицы магического Лондона, и она просто не справляется с проблемами, навалившимися на страну. Об этом я узнаю от неё самой в субботу, а в воскресенье мама уезжает проведать Элли, потому что последнее письмо от неё пришло всего пару дней назад, и там она писала, что они с мужем хотят заглянуть в Косой Переулок, и после этого она не выходила на связь. Паб закрыли, и я осталась дома. Целый день сидеть в четырёх стенах скучно, а студенты Хогвартса уже разъехались по домам, поэтому я одеваюсь потеплее и иду гулять. На улицах Хогсмида уже лежит тонкий слой снега, и стоит дикий холод, — декабрь Шотландии во всей красе. Ярко светит солнце, и я подставляю лицо его лучам, счастливо улыбаюсь, и пытаюсь настроиться на то, что не увижу Бродяги до начала следующего семестра, — он наверняка уехал домой. — Вот ты где! — раздаётся голос из-за спины, и мне на плечи ложится чья-то рука. Я разворачиваюсь и с удивлением смотрю в знакомые серые глаза. — Привет, — ярко, как то же солнышко, улыбается он. — Я уж думал, тут все вымерли! — Привет, — киваю я, не совсем понимая, что делать. — Почему? — Паб «Три Метлы» закрыт до четверга! — восклицает он. — А в четверг что? — Рождество, — улыбаюсь я, мысленно перебирая причины, по которым Сириус мог остаться в школе на праздники. — Именно! — восклицает он. — Я надеялся отведать фирменной медовухи твоей мамы в этот день! — Её можно отведать и в любой другой, — смеюсь я. Мы идём вдоль улицы, и всё это кажется донельзя правильным: идти вот так с другом и разговаривать ни о чём. Поэтому, когда мы окончательно замерзаем, я без проблем зову его в гости, и мы вместе согреваемся горячим чаем с шоколадным печеньем и пирогом. А потом он с хитрыми-хитрыми глазами рассматривает Ту-Самую-Полку у меня в комнате, и спрашивает, откуда это и почему я храню эти безделицы. А я отвечаю, что их подарил мне мой друг, и он как-то странно замолкает. Теперь улыбаюсь я, тихонечко посмеиваясь. А потом он вдруг спрашивает, где моя мама, и мне приходится рассказывать, куда она уехала. В ответ он говорит, что не очень ладит с семьёй, и обычно празднует Рождество с Джеймсом, но в этом году его родители собрались отпраздновать его на юге, и Сириус не стал напрашиваться. Незадолго до ужина в школе он откланивается, и с усмешкой заявляет, что он ещё заглянет как-нибудь. Я не могу не признать, что меня радует подобная перспектива, а потом с улыбкой смотрю от ворот дома, как он спешит вниз по улице… В сторону «Сладкого Королевства». Всё время до Рождества Сириус таскает меня по всей деревне, и даже к Озеру, где он с усмешкой трансфигурирует мои сапоги в коньки — маггловскую обувь для фигурного катания. — Нам о них Ремус рассказал, — смущенно поясняет он, — но мы умеем кататься! — с этими словами он превращает свои ботинки, и тащит меня на лёд. Ноги смешно разъезжаются в разные стороны, причём не у меня одной. Но к обеду коньки и лёд нам покоряются, а ещё через час мы сидим у меня дома и со смехом обрабатываем ранки на ладонях зельем от порезов. Эти каникулы — самые весёлые в моей жизни, о чём я со всей серьёзностью рассказываю ему на кануне Сочельника, когда вручаю коробку с подарком для него и его друзей. Тот в отместку суёт мне свёрток, заявляя, что я — такая плохая! — читаю их с ребятами мысли, потому что подарок они мне дарят общий. В подарке тёплый свитер ручной вязки, на котором изображены олень, волк, мышка и пёс, коробка маггловских шоколадных конфет, большущий леденец-шипучка и медальон в цвет заколке. И мне так всё это нравится, что в первый же учебный день ребят я надеваю их подарки на работу в паб. Заявившиеся после обеда парни весело смеются и говорят, что мне очень идёт, а я, — уже нисколько не смущаясь, — выдаю им подзатыльники, потому что они ну очень похожи на Сириуса, с которым мы веселились все каникулы. Мама в конце концов замечает, что эти мальчики «очень даже хорошие», и разрешает мне с ними гулять, а потому теперь мои перемещения не ограничены пабом и дорогой до дома. Ближе к весне я с огромной радостью помогаю Джеймсу и Сириусу упросить рыженькую Лили Эванс и блондинку Марлин пойти с ними на свидание, но у нас ничего не получается. Поэтому в эту же субботу мама варит медовуху специально для них и оставляет меня дома — следить за гостями. По вечерам ко мне всё также заявляется Бродяга, поэтому я не стесняюсь готовить традиционные пирожки при них, и когда я складываю горячую выпечку в корзинку, вся компания как-то странно на меня посматривает. На летних каникулах мы ведём переписку, и я постоянно высылаю мальчишкам печенье или булочки. Ремус присылает мне маггловские конфеты, Джеймс веселит забавными колдографиями, Сириус рассказывает о своей родне, вовсю поддерживающей Того-Кого-Нельзя-Называть и о том, как он сбегает каждый вечер в Лондон. С Питером мы обмениваемся парой писем, потому что он улетает с матерью во Францию, а письма оттуда идут очень долго, и он присылает колдофотографию Эйфелевой Башни. По приезду в Хогвартс ребята навещают меня уже второго сентября, и говорят, что не появятся до десятого. Я киваю, а сама отмечаю в календаре восьмое сентября — полнолуние, — и жду. И в день, когда они приходят в паб, сама несу им поднос со сливочным пивом, медовухой, огромным шоколадным тортом, который приготовила накануне, и зельем бодрости для усталого Ремуса. А на недоумённые взгляды пожимаю плечами и хитро улыбаюсь, глядя на Лунатика. Они назвали его так при мне только один раз, но я запомнила. И поэтому, когда он вопросительно изгибает бровь, я киваю, и его взгляд светлеет. А мама снова зовёт меня за барную стойку. На день рождения мне дарят браслет с зелёными камнями, и теперь у меня имеется весь комплект, и он очень подходит мне, и вечером, когда мама решает устроить праздник в пабе, я надеваю его, и распускаю русые волосы. На мне серое платье в пол, и каблуки, которые я практически не чувствую. И прибежавшие из школы посреди недели Мародёры с усмешкой презентуют мне подарки, в шутку обзывая меня «мадам». А на следующих выходных я мщу им, и одновременно пытаюсь помочь, когда толкаю Марлин, Лили и Доркас так, что их кружки, полные Сливочного пива, проливаются на мантии Сириуса, Джеймса и Ремуса. И девочкам ничего не остаётся, кроме как согласиться на свидание с ними, и они вшестером идут гулять по Хогсмиду, а мы с мамой хитро перемигиваемся. Когда я вижу их в следующий раз, мальчишки готовы одновременно задушить меня и расцеловать, и они не знают, чего хотят больше, а потому просто стоят рядом, сверлят весёлыми взглядами и наперебой рассказывают о том, как прошли их свидания. Питер сидит рядом и печенье за печеньем уничтожает выпечку, которую я по привычке вынесла для них. И я искренне радуюсь тому, что в этом году они сбегают из замка реже, потому что всё своё время проводят вместе с девочками на территории школы. Да, Лили ещё не согласилась встречаться с Джеймсом, и всё ещё считает его идиотом, Марлин постоянно ругается с Сириусом из-за множества мечтающих о нём девушек, а Доркас всё никак не может понять, почему Ремус скрывает от неё то, что она и так знает… Но я чувствую, что это ненадолго, и скоро у них всё наладится. Питер, несмотря на то, что пока свободен, тоже не появляется в Хогсмиде — у него проблемы с учёбой, и всё это время он занимается в библиотеке. Мне немного грустно от того, что ребята уделяют мне меньше времени, потому что я очень привязалась к ним за тот год, но эта светлая грусть. Я знаю, что в следующем году они закончат учёбу и больше никогда сюда не приедут, и заранее уговариваю себя не печалиться слишком сильно. Однако всё равно не могу сдержать радости, когда они всё-таки забегают ко мне в гости, и никогда не забываю приготовить что-нибудь вкусненькое для Бродяги, что сократил свои визиты до раза в неделю. А в мае мне внезапно приходит приглашение от них на последний в этом году матч — Гриффиндор против Слизерина, и сообщение, что Ремус и Питер забегут за мной перед ним. И мама, которая всегда так боялась за меня, неожиданно легко отпускает, перед этим серьёзно поговорив с моими друзьями. И я впервые вижу, как играют в квиддич, сидя рядом с гриффиндорцами, и искренне болею за охотников — Джеймса и Сириуса. И когда Гриффиндор выигрывает, парни не забывают проводить меня до дома, забравшись в тайный ход под Гремучей Ивой. И я нисколько не опасаюсь «приведений», потому что самые «жуткие» приведения, потные, помятые и громко ржущие над очередной шуткой, ползут рядом и всё пытаются облить меня чем-то сладким из бутылки. И снова лето, обмен письмами и пожелания хорошо отдохнуть перед началом учебного года. А ещё просто огромные письма Джеймса, в которых он рассказывает о том, что Лили наконец-то согласилась встречаться с ним, и короткие записки от Сириуса, в которых он сообщает, что сбежал из дома и теперь живёт с Этим-Влюблённым-Придурком-Джеймсом, и прикрепляет колдофотографии, на которых они вдвоём совершают невозможные вещи. Ремус всё также присылает шоколад, и спрашивает, как у меня дела. И у нас у всех всё хорошо, хоть где-то там, в Лондоне, набирает силы война. На седьмом курсе ребята совсем теряют голову и теперь бегают ко мне едва ли не каждый день. Именно тогда я знакомлюсь с Лили, Марлин, Мэри и Доркас, которых они берут с собой, и мне кажется, что девушек лучше них нет во всём мире. Они кажутся сумасшедшими, потому что даже обычно спокойный Ремус не спешит ругать их всех за то, что они сбегают из замка, или за то, что мы все гуляем по Запретному Лесу. И я заражаюсь этой их легкомысленностью, и мне кажется, что война никогда не затронет нас, потому что это — Хогвартс, и нет никого, кто решился бы заявиться сюда с плохими намерениями. И в тот день, когда мои друзья выпускаются из школы, я не могу сдержать слёз: все они в тот же день вступают в Орден Феникса, — организацию, созданную Дамблдором для борьбы с Пожирателями Смерти и их господином. И теперь вместо шутливых колдографий я жду от них хоть каких-то весточек, и вместо выпечки я посылаю им целые батареи зелий, потому что моя мама тоже вступила в Этот-Чёртов-Орден, и вместо медовухи варит и поставляет им лекарства. И хоть я никогда не училась в Хогвартсе, в свои шестнадцать лет я внимательно наблюдаю за мамой, помогаю ей, как только могу, и запоминаю. А на день рождения мама дарит мне специальный набор для зельевара, и я могу помогать ей существеннее, потому что теперь мои зелья только чуть-чуть слабее её. Этим же летом меня приглашают на свадьбу Лили и Джеймса, и я искренне рада за них. В тот день всем кажется, что всё будет хорошо. И я весело провожу время в компании Мародёров и их подруг, и не могу сдержать слёз, глядя на новобрачных. Тем сложнее воспринимать вести о том, что эта пара в который раз встречается с Тёмным Лордом лично, и все три раза выживает. И очень тяжело осознавать, что единственное, чем ты можешь помочь, — это целительские зелья, потому что самим им варить их просто некогда. А в один из таких дней не возвращается с рейда моя мама, и новость о том, что она погибла в сражении, приносит Сириус, притащивший ко мне беременную Лили, они вдвоём рассказывают и о том, что Марлин с семьёй и Доркас убиты. Вскоре приезжает и весь исцарапанный чем-то Джеймс, и они вдвоём просят меня приютить подругу на некоторое время. И я просто не могу отказать, и забота о том, чтобы Лили не сбежала воевать в своём положении, отвлекает от мысли о матери и Элли, погибшей в той же стычке. Джеймс забирает супругу только через месяц, и этот месяц становится самым плодотворным в той войне, потому что Лили и сама очень талантливый зельевар, и многому может научить, о многом рассказать. И в эти мгновения мы ненадолго забываем о переживаниях, всецело отдаваясь работе. Когда рождается Гарри, я нисколько не удивляюсь тому, как он похож на Джеймса, и очень пугаюсь, когда они внезапно исчезают, а Сириус на весь паб заявляет, что только он знает, где они сейчас. А первого ноября в том же году весь магический мир празднует победу, и только мы с Ремусом, заявившемся на следующий день, пьём медовуху по маминому рецепту, оплакиваем друзей и не можем понять, как Сириус мог предать. Потом будут бесконечные попытки отыскать директора, чтобы забрать Гарри себе, но тот постоянно где-то пропадает, а когда наконец является, говорит, что старшая сестра Лили прекрасно справится с воспитанием мальчика, и нам не о чем беспокоиться. Нам отказываются говорить, где он, и только повторяют, что Гарри в безопасности. Проходит почти тринадцать лет, и война кажется чем-то далёким, забытым. Я вновь каждое утро открываю паб «Три Метлы», и сюда всё также ходят студенты Хогвартса, называющие меня «мадам», только в этот раз правила нарушает не квартет сумасшедших друзей, а невыносимый дуэт близнецов Уизли. И постепенно история моей дружбы с Мародёрами становится причиной баек, хоть я до сих пор и не верю в то, что Сириус мог навредить крестнику и его родителям. Именно поэтому я жутко возмущаюсь дементорам, и срываю с дверей своего паба вывеску с колдографией безумного мужчины. И когда ко мне приходят учителя Хогвартса в компании с новым министром магии, — Корнелиусом Фаджем, — я интересуюсь, с чем он прибыл и с едва заметным волнением спрашиваю, не думают ли они, что Сириус здесь, в Хогсмиде. А уж когда его называют злодеем, не могу сдержать себя от возмущения. Тем же вечером ко мне заходит Ремус, и мы впервые после стольких лет сидим вместе, и вновь пьём медовуху по маминому рецепту, вспоминая о прошлом. И в тот день байки вновь становятся историей, и я в очередной раз прошу его не забывать обо мне. Теперь уже профессор Люпин покидает меня незадолго до облёта дементоров, и я провожаю его до «Сладкого Королевства», а потом иду обратно в паб, потому что продала дом матери ещё десять лет назад, и теперь живу на пристроенном втором этаже, в одном из гостиничных номеров. И что-то дёргает меня выставить на ночь под чёрный ход старую корзинку с пирожками. На следующий день я нахожу в корзинке серебряную цепочку, и улыбаюсь, поднимаю взгляд в небо, и молю, чтобы мой друг детства — самый первый друг, — вернул себе честное имя. — Мадам Розмерта, можно вас?

Бродяга, значит?

***

Впервые я встречаю их в одиннадцать. Джеймс уходит, не прощаясь, когда мне исполняется двадцать. Сириус исчезает в мои тридцать четыре. Провожать Ремуса я прихожу в тридцать шесть.