Salamander

Bring Me The Horizon — Deathbeds

Наташе после увиденного сравнительно легко избавиться от ощущения враждебности в адрес дуэта Максимофф. Хотя бы от половины точно: перед глазами — огромные списки погибших, вереницы нулей нанесенного ущерба. От развороченного бомбёжками города под пальцами на сенсоре разит смертью и безысходностью — на такой почве цветы жизни не растут. Только озлобленные дети, талантливые дети, потерявшие всё, джинны из бутылки барона Штрукера, не стеснявшегося колдовать над чужим горем. Романофф давно привыкла к обилию серого цвета в жизни, Романофф начинает их понимать — нет, не жалеть, слишком свежи воспоминания о девушке, недрогнувшей рукой топящей людей в кошмарах, но смерть близнецов не принесет никакого удовлетворения, Стив прав, они много страдали. Если бы ещё и с той стороны пытались понять врага. *** Наташа, сбежав из альтроновой клетки, не помнит про голод, ссадины и боль. Наташа, оказавшись в центре грядущего апокалипсиса — маленьком городе из старых сводок, думает, насколько чёрное у судьбы чувство юмора, и почти не удивляется, заметив среди Мстителей близнецов. Близнеца — ведьмочка щеголяет любимым красным жакетом, но глядит нерешительно и отступает к Стиву. Берегись, мол, тётя Нат зла, тётя Нат, похоже, не очень любит, когда её вещи берут без спроса. Романофф с маленькой воровкой разберётся потом, если будет шанс — она чует большую, судьбоносную драку, куда там войне за шмотки: улицы наводнили люди, от воздуха несёт паникой. Время проверить арсенал и включить шокеры…впрочем, под базой Гидры она видела столько всякого металлолома, к несчастью, рабочего, что это скорее просто прикрытие отхода мирных жителей. Можно только попытаться выиграть время, не дать снаряду грохнуть в прошлой воронке. Смазанное пятно проносится вдруг перед глазами, как лёгкая дымка в небе. *** Наташа видит глаза Клинта и не может держать его взгляд — там вина. Как болото, как песок зыбучий, столько вины, яркой, мучительной, на раз читаемой, крик, вопль: ну не так, не так всё должно было кончиться, кто дал этому нахалу право красть чужую смерть? Кто ему дал право оставить сестру сиротой? Вопросы, сплошные вопросы, один другого болезненнее, и понятно, что для Клинта она сейчас ничего не сможет сделать — он попросту не даст. Наташе подло хочется отключиться, Наташа устало сползает на холодный пол спасательного челнока, глядит на Пьетро, пойманного, замершего в последней, непосильной ловушке, пришпиленного к металлу бурыми дырами пулевых следов. Красивый, очень красивый, бледный и непривычно спокойный — не идёт ему смерть. Наташа ненавидит, когда гибнут молодые, и за этого мальчика, единственного мёртвого среди спасшихся, ей горько вдвойне. Ванды рядом нет, иначе она бы не сделала того, что собирается — тянется затёкшими пальцами к светлой коже под подбородком, только чтобы убрать грязь. Иных мыслей тоже нет, не может быть, она потом присягнуть готова будет — десять пулевых ранений, три в области жизненно важных органов, убитый виной Бартон и Стив, на своих руках донесшие Пьетро до челнока, о чём тут говорить? А ей в пальцы, наплевав на всё это вместе взятое и ещё миллион причин, стукает слабый толчок. *** Наташа знает, как организовать реанимацию из суматохи, знает, как успокоить Клинта, помнит, что у Старка в башне стоит прототип корейской чудо-швейной машинки, но понятия не имеет, что делать с Вандой. Инстинкт самосохранения против здравого смысла, оба поделенные на остатки совести, в итоге не дают ничего внятного, и она идёт по пути наименьшего сопротивления — спихивает Ванду Стиву, оставшись с Клинтом. До штаба дотянули — отлично; врачам с рук на руки сдали, с Хелен Чо связались — сделали всё, что могли, но никто не собирается расходиться. Никто не расходится. Романофф думает, что это неравнодушие было бы подозрительным, если не знать тех, кто сидит рядом с ней — знакомые, проверенные, близкие. А она знает, знает, что все чувствуют ответственность за того, чью жизнь сейчас отбивают, хватит, смерть сегодня и так наелась от пуза. Но на первом крае битвы, перед стеклом бокса, всего один человек, и Романофф прихлёбывает кофе, с неудовольствием понимая, что сейчас пойдет делать глупости. Дикая, опасная девчонка с сухими, стеклянными глазами сидит недвижно и вряд ли заметит принесенный перекус, но он теперь хотя бы есть. *** Наташе правда легче, когда становится ясно, что парень выживет — и за себя, и за Клинта, который этой смерти себе бы не простил. Правда, после хорошей новости задвинутая куда подальше усталость сваливается вся и сразу, мешком прихлопывает к полу, и Романофф, доставая полотенце, на своём вялом пути в одну из бесчисленных ванных решает, что сегодня переночует здесь, благо места полно. Она отключается, едва коснувшись подушки, и позволяет себе проспать до десяти утра, да и потом подниматься не особо хочется, однако не во всех желаниях стоит себе потакать… Открыв шкаф с одеждой в поисках любимой толстовки перед пробежкой, Романофф на мгновение замирает, а потом одобрительно хмыкает — в углу, на плечиках, висит красный жакет. *** Наташа не питает особой уверенности в том, что идея Стива придётся по вкусу близнецам, однако пари с Роуди заключать отказывается. Дальновидно, Кэп приходит в зал настолько довольный жизнью, что и без расспросов всё понятно — заимел себе ещё двух подопечных. Максимофф-1, насколько понятно из рассказов Стива, уже рвётся на волю и со дня на день сбежит, наплевав на каждое из своих десяти ранений; Максимофф-2 в совместной работе с Виженом демонстрирует впечатляющие результаты. Наташа лениво отдыхает после очередного подхода со штангой, прикидывая, на что будет похожа их шайка в обновленном виде — как ни крути, самой вменяемой смотрится она. А ещё есть суперсолдат из прошлого, андроид с внеземным разумом, два мутанта, издевающиеся над физикой и не только, и, ах да, двое людей без сверхспособностей, только один летает и швыряется ракетами вперемешку с анекдотами, а второй просто летает. В итоге Наташа Романофф становится образцом понятной простоты. Собственные мысли заставляют улыбнуться. Впрочем, польза от парочки новичков может выйти весьма ощутимой. *** Наташа всегда подозревала, что обладает достаточно большим запасом весьма разнообразных талантов, но педагогического среди них точно нет. Стив, буквально созданный для этой работы, скрупулёзно следует тщательно выверенному плану вливания новичков в коллектив, и у него все вливаются, а выливается — один. В паре Максимофф-1/Максимофф-2 её симпатия (дожили) временами переходит на сторону Ванды — девочка действительно вдумчиво и серьёзно работает над своими способностями, уже почти свободно левитирует и вообще ведет себя тихо, а вот её воскресшему братцу отвесили всего, кроме серьёзности. Пьетро редко слушает, но умудряется запоминать. Пьетро не нуждается в отработке боевых приёмов — он убирает противника ещё до первого замаха, в чём Романофф убеждается лично, смачно и лихо встретившись с матами затылком после команды Стива начать спарринг. Пьетро вообще непривычно действовать по плану, и если бы это было единственным моментом, нуждающимся в коррекции, он был бы идеальным солдатом, но солдат из него лепится крайне криво. И Романофф, которая знает, что в их работе иерархию игнорировать нельзя, могла бы поставить Ртуть на место минимум пятью различными способами, а не ставит — ей непедагогично нравится наблюдать за этим раздолбайским сгустком энергии, пока не загнанным в жёсткие рамки дисциплины. Но сейчас, после очередной тренировки, Романофф хочет отдохнуть — или, лучше, открутить Пьетро болтливую голову, а потом отдохнуть. *** Наташе любопытно смотреть, как с близнецов в новой обстановке слой за слоем начинает слезать гидровская шелуха, годами нараставшая броня недоверия и злости. Она всё подмечает: вот Ванда перемолвилась словом с Виженом, и оба улыбнулись; вот Пьетро сам подходит к Стиву, интересуется чем-то, и они беседуют; вот смешливый Сэм, картинно охая, возвращается с пробежки, а за ним старший Максимофф, сияющий превосходством; Ванда парит в воздухе, Стив ждёт, сколько она продержится. Это выглядит многообещающе. Наташа не пытается сложить команду, как пригнанный частичка к частичке паззл, но сам факт, что они нормально существуют на одной территории, пусть и делят её небольшой промежуток времени, внушает ей сдержанный оптимизм, в который не вписывается только один момент. Слишком большой опыт не даст соврать — интерес Пьетро к ней начинает распространяться дальше уровня подколов. *** Наташа немного, но ощутимо нервничает, когда сверху спускают задание для новой команды. Пока истекает последняя минута сборов, Романофф машинально проверяет заряд на перчатках, прохлопывает костюм — пальцы сами действуют по отработанному сценарию, голова свободна от необходимости контролировать процесс. Стив, бессменно возглавляющий спецоперацию, считает, что близнецы обязаны уметь действовать порознь — логично, и решает, что испытать сначала стоит Пьетро; Сокол, хоть он каламбур и не оценит — воробей стреляный. Максимофф (удивительно) послушался, умудрился накинуть что-то вменяемое вместо своей неизменной мастерки и, нахохлившись, сидит в квинджете, перекатывая пальцами бусину наушника — тёмная ткань щ.и.т.овского костюма размывается тенями в углу, оставляя только светлую макушку. Стив напоминает — есть заложники, два журналиста, их держат в камерах без окон в подвальном помещении. Ключ в тишине и внезапности, от напичканных взрывчаткой боевиков можно ждать чего угодно: Романофф ясно читает в словах Капитана приказ Пьетро держаться позади и вывести заложников, когда остальные агенты ликвидируют непосредственную угрозу, вопрос — замечает ли это сам Максимофф. Он кивает и по-прежнему молчит. *** Наташа никак не может избавиться от этой мысли, сцарапать настойчивое предположение с внутренней стенки черепа, не давая перерасти в уверенность — внутренний голос не заткнуть, и это её раздражает. Окончательно перевесить сомнения и ухнуть камнем в желудок почти навязчивой идее мешает только один факт: она не первый день знает Роджерса, знает его методы, знает его повадки. Капитан слишком чист для подобных хитросплетений — только это и удерживает Романофф от мерзкого, вязкого ощущения, что заботливый папочка Стиви ставит ей в пару именно Пьетро целенаправленно. Отвлекает. Эдакая спонсорская поддержка её охромевшей личной жизни. Наташа бросает на Кэпа хмурый, подозрительный взгляд, но тот выдерживает его настолько открыто и честно, что хоть лампу ставь — ничего криминального не увидишь. Действительно, нормально же взаимодействуют, почему бы не развить преимущества, а сама она, похоже, просто перекладывает на Роджерса свою цветущую паранойю. И лучше бы это было так — опека подобного плана станет последним пунктом в долгом списке вещей, о которых она в жизни просить не станет. Романофф забирается в вертолёт, под шум заводящихся винтов проверяет связь, на своего напарника не глядит. *** Наташа не любит дождливые дни и не любит оставаться на базе. Сегодня как раз идеальное в кавычках совпадение — зацепило пробитое когда-то Зимним Солдатом плечо, ерунда, пуля вскользь, крови больше, чем страха. Могло быть намного хуже — тихий стук, как в казино шариком по рулетке, застал тогда врасплох молниеносной мыслью: до взрыва секунды, пустой пол, пустые стены, пара тел — не спрятаться. Она не помнит своего крика в рацию, она рвётся к выходу, подальше от гранаты, всё равно понимая, что целой уйти не успеет. Но успевает он — синий всполох, резкий рывок, Романофф давится вздохом, стукнувшись виском о горячую грудь, досчитывает секунды и слышит грохот взрыва там, далеко, за спиной. Грязно-серый, закопчённый дом складывается вниз, как карточный, а она понимает, что смотрит на это уже снаружи, и кашляет от бетонной крошки, и на миг забывает, как шевелиться. Чужое сердце дробно бьёт в ухо, в голове плавает странная, отстранённая мысль: раскалённый, не кровь — кипяток, и собственный голос звучит безлико и хрипло: «Может, отпустишь, скороход?». Максимофф отмирает, косит сверху вниз голубым удивлённым глазом, точно труп вытащил, а он заговорил, и ослабляет хватку. Романофф стекает вниз, всё ещё чувствуя отголоски чужого тепла, сдавленно шипит — простреленное плечо напоминает о себе, ткань, набрякшая от крови, холодеет и тяжелеет — паршиво, но обратную дорогу не сравнить с возвратом с охоты на Солдата. А Максимофф походя сравнивает счёт между ними, подводит жирную черту под номинальной разницей, рисует в остатке ноль. *** Наташа не собирается менять это хрупкое равновесие, коль они квиты, тем более, становиться ему обязанной. Здесь, в Щ.И.Т-е, умудрились взрастить уверенность, что действительно есть кому прикрыть тебе спину, но бессменный напарник взял тайм-аут, а привыкать заново в её планы не входит. Даже внезапная злость выходит такой варёной, такой вялой — Клинт здесь ни при чём, Брюс здесь ни при чём, это просто у неё не попытки собрать нормальную жизнь, а пародия, суррогат, ей некуда бежать и не с кем. Кого тут винить-то. И Максимофф, Максимофф среди этого сизого, мёртвого пепла смотрится горящей головней — Романофф спиной чувствует его взгляд, Романофф знает, видела не раз такие перепады настроения — от тяжёлой молчаливости до яркой бравады, до едкого сарказма, до яростной раздражённости, ей ли не понять, куда ветер дует. Глядит, злится, но черты не переступает, молча бесится, честный, яркий, влюблённый мальчик… Романофф не хочет вышибать клином клин, Пьетро-то чем виноват, что ей попадаются джентльмены, предпочитающие оберегать её против воли. Вопрос характера, сама виновата — видела, не слепая, что Брюс в плане идеалов и гипертрофированной совести от Кэпа недалеко ушёл. Какого чёрта Романофф думает, что от Пьетро можно было бы ждать чего угодно, но не побега, ей даже знать не хочется. *** Наташа не любит вечера в любой из своих квартир — тишина действует на нервы, вытаскивает самые тёмные думы, не даёт спать. Поэтому она идёт охотиться за жизнью и шумом в излюбленный бар, не пафосный и небольшой; бармен её давно знает, подмигивает, протирая стаканы, ставит бутылку «Bud», не спрашивая — сиди, наблюдай, мол. С гуляками, жаждущими общения, проблем не возникает — Романофф не напивается, Романофф разбавляет душевное болото, ну и Чак, охранник — парень мировой и габаритный, поэтому её уединению, теперь куда более терпимому, никто не мешает. Да и спится потом легче — русская рулетка, конечно, но обычно ей везёт, и алкоголь не вытаскивает всю гарь и хмурь наружу, делая вечер невыносимым. Остаётся только дождаться, когда проблемы в голове заволокёт лёгкая, шальная дымка, и Романофф рассеянно прихлёбывает пиво, вслушивается в мягкое мяуканье о любви со сцены, устало жмурится. Довольно скоро становится понятно, что именно сегодня ей выпал единственный патрон в барабане, и, расплатившись, Наташа собирается в свою берлогу — зализывать раны. На улице холодно, пробирает знобкой дрожью. Холодно. Словно ты выстыл изнутри и снаружи... Она зябко ведёт плечами, бездумно смотрит в тёмное небо, когда по позвоночнику словно царапает ощущением опасности — никакой алкоголь не задушит. Взрыв смеха. Зазывные крики. Отлично. Взгляд назад — пятеро, Романофф косит вокруг оценивающе — узкая аллея, фонари, дома, маркет на углу, до него метров сто. Драка ей не нужна, Наташа ускоряет шаг и улавливает смену интонаций на возмущённую: пьяные хищники не в восторге, что развлечение решило смотаться. Она смотрит под ноги, слышит преследователей — те прибавили ходу, но чувствует, что вот-вот можно будет нырнуть в магазин, а там пусть с ними охрана разбирается, если сунутся. Словом, делает всё, чтоб избежать конфликта, только вот подогретая компашка не ценит — один сокращает расстояние и пытается схватить за руку. Наташа поворачивается к нему лицом, развернувшись почти кругом и оставив за спиной стену, краем глаза заметив, что из магазина кто-то выходит. У неё ещё есть секунда, чтоб оценить обстановку; у них ещё есть секунда, чтоб отвалить. Ближайший, самый смелый — слишком развязная улыбка, слишком масляная рожа…нет, не уйдут, но Романофф не успевает ничего с ним сделать — парня сбивает с ног размытая сизая вспышка. Какого… Остальные только ещё начинают хмурить брови и собираться материться, как вслед за лидером принимают горизонтальное положение без участия Романофф. У неё, впрочем, хватает здравого смысла послушаться брошенного «Быстрей!» и оставить ребят рефлексировать в одиночестве, но это не значит, что ей нечего высказать Ртути. *** Наташа не считает, что нуждалась в помощи в этой ситуации, Наташа помощи не просила, и ей даром не нужны его вмешательство и опека. Этому вечеру только подобной концовки не хватало, чтоб окончательно занять в рейтинге заваленных напрочь место в районе последнего — неважно, что рейтинга нет, место есть. И она раздражена: меряет стоящего напротив хлёстким взглядом, вскинув подбородок, скрестив руки — Максимофф удар держит, он тоже умеет вызывающе смотреть, погляди-ка. Не настолько наивен, само собой, чтоб ждать благодарности, да и Романофф надо девать куда-то свой яд: почему, ну вот просто почему именно сегодня и именно сейчас из миллиона разных забегаловок и магазинов Ртуть оказался тут? — Ты испортил мне вечернюю разминку, — наконец роняет она, растянув края губ в безмятежно милой улыбке, и признавать, что это от алкоголя кровь бурлит адреналином, требующим выхода, категорически отказывается. А вот на эту подачу блок плоховат, Пьетро вздёргивает левую бровь, рисует почти правильную дугу: — Считаешь, стоит извиниться? — в голосе сарказм, в глазах — острая искра, Романофф с чистой совестью пишет на свой счёт очко. — Ну, по крайней мере, это не было ни совместной тренировкой, ни заданием, где от нас требовалась бы кооперация, — градус растёт, воздух искрит, тон всё тот же. У тебя десять с лишним грёбаных лет за спиной были только сестра и страна, ты ради них пошёл под нож, заменил кровь кипящей скоростью, так куда тебя понесло ещё? Максимофф молод, Максимофф предсказуем, Максимофф фантастически красиво злится: чёткие росчерки скул от стиснутых челюстей, вспышка незамутнённой ярости в голубых глазах — Наташа в это мгновение им искренне любуется. Только узел в груди слабее не становится, он растёт, как снежный ком, и несётся вниз по понятному, торному пути. Она не Македонский, но его методы одобряет: лучше сразу, лучше насквозь. Развернись, уйди, заряди кулаком по стене — смотри, даже человек, мнящий себя зверем, монстром, отказался, смысл медлить тебе? Вечер вдруг хлещет по лицу прохладой, встопорщивает гусиную кожу, перебивает адреналин. Холодно. Не привыкать. Осталось всего-то перестать пытаться воображать, что ей есть за что надеяться на островок покоя… И красный туман ярости вдруг просто спадает, Романофф опускает веки, дёргает против воли плечами, чувствуя, как стынут ладони: — Извини, скороход. — Ты замёрзла, — голос звучит подозрительно близко, заставляет открыть глаза. Сантиметров тридцать. Это уже вторжение в личное пространство, и Максимофф всё понимает, но взгляд требовательный, странный, горящий. Романофф может отвесить ему пощёчину, может заехать ниже пояса, вырубить не сможет — сверхскорость не даст, но именно поэтому она ничего не делает, просто смотрит в чёрные зрачки и думает почти отстранённо, почти с уважением — неужели его хватит на последний шаг? Его хватает. *** Наташа лежит щекой на его груди, широкой, горячей, как печка, набитая огнём печка из далёкого-далёкого времени невозвратного детства, мерно покачивается от размеренных выдохов, слушает стук бешеного, никогда не сбавляющего темп сердца и ни о чём не думает — а надо бы, самое время себя казнить. Но ещё Скарлетт ОʼХара изобрела идеальную формулу для таких ситуаций, и действительно, об этом можно подумать завтра. Она чувствует в волосах его пальцы — изучающие, осторожные, поднимает голову, глядит, не убирая подбородка с груди — пряди серебра, глаза, отливающие тем же серебром в ночной полутьме, упрямый, нахальный, красивый. Кто ещё пил, думает Романофф: поцелуи — шалые, жаркие, дыхание — рваное, хриплое, хватка — стальная, отчаянная; Максимофф сам есть энергия, чистая энергия, бьющий ключом фонтан жизни, и она, как мифическая саламандра, греется его благодатью. Наташа задумчиво вырисовывает на светлой коже узоры, щекочет подушечками, вырвав беззвучный смешок. Дно аморальности пробито — чтоб уж совращать детей… Телепат ли он или ещё что, только Пьетро не даёт додумать, прижимает её к груди — крепко, недоверчиво, словно усомнившись в реальности; Романофф вздёргивает уголки рта в усмешке, плечом смещается вверх, мягко целует в шею, чувствуя губами пульс. Дыхание постепенно выравнивается, Пьетро расслабляется, наверное, закрывает глаза. Наташа глядит на свою ладонь, накрытую его длинными горячими пальцами, и думает, что сегодня, пожалуй, впервые за порядочное время рискует уснуть спокойно. Если он ей даст.