Каждая часть

      Шрамы от ожогов на спине Недзуми всегда вызывали у Сиона противоречивые чувства. В такие моменты в нем поднималась ненависть ко всем людям из Шестой Зоны; тем самым, что так небрежно уничтожили целый народ ради своих корыстных целей. И в то же время ему становилось нестерпимо больно. Сердце ныло так, будто ему самому спину облизывали языки пламени малогабаритного реактивного огнемета МРО. Сион откровенно жалел Недзуми, но сказать об этом было бы равноценно самоубийству — Ив бы немедленно придушил его, если б он только заикнулся о сочувствии. И если некоторое время Сион честно пытался отогнать мысли о том, что чувствовал Недзуми, когда заработал этот след, то сейчас он не мог им противиться. Насколько больно ему было? Наверное, чертовски больно. Боль от горения — самая сильная из всех возможных. Что он думает об этом сейчас? Интересно, что вообще можно об этом думать? Жалел ли себя? Сион бы жалел.       Скорее всего все бы закончилось на риторических вопросах, если б однажды Сион не стал свидетелем того, как Недзуми порезался ножом, так неловко соскользнувшим, когда он готовил ужин. Ив только поморщился, когда лезвие без труда рассекло кожу и из пореза тут же проступили бусинки крови. Недзуми, критично осмотрев пораненный палец, сунул его в рот.       В тот вечер взгляд Сиона часто возвращался к этому злосчастному ножу.

***

      Инукаши заметил, что Сион стал работать подозрительно быстро: практически не общался с псами, да и к нему не приставал. Качество работы не упало, так что ему было абсолютно наплевать, куда тот так быстро убегает, стоит ему смыть пену с последней собаки.       Сион теперь не закатывал рукава, когда возился с водой. Придурок. Совсем не заботится о состоянии одежды, которой у него не так уж и много. Хотя, если честно, Инукаши и на это было наплевать. Ему вообще плевать. На все. Абсолютно.

***

      Сион влетал домой, надеясь не застать там Недзуми.       Сион брал туповатый нож, — единственное, чем он мог пользоваться, поскольку острый Недзуми всегда таскал с собой, — который он уже считал своим.       Сион, каконец, мог закатать рукав посеревшей рубашки и почесать зудящие после контакта с мылом порезы, которые, как он думал наносил очень грамотно — ближе ко внутреннему краю локтевого сгиба. Он делал их неглубокими, чтобы не оставалось шрамов и не возникало лишних вопросов.       С каждой кровавой линией он ощущал жгучую боль, которая приносила ему облегчение и в то же время он чувствовал себя более паршиво. Но он увлекался этим и полностью погружался в процесс, фиксируя в памяти каждую секунду происходящего.        Чуть дрожащая рука подносит холодное лезвие к коже.       Усиливающееся давление и медленное движение по руке.       Чувство дискомфорта, переходящее в жжение.       Рассеченная кожа и лениво выступающие капли крови.       Облегчение. Уныние.       Он словно попал под гипноз, находясь под которым не заметил, как хлопнула входная дверь. — Ах ты мешок с дерьмом! — гневный крик Недзуми заставил Сиона вздрогнуть, отчего нож в его руке дрогнул, и слишком сильно порезал кожу. Алые капли быстро слились в ручеек, закапавший на рубашку. — Недзуми! — от неожиданности Сион практически пискнул это. — Инукаши был прав, когда сказал, что с тобой что-то не так! — он в два шага оказался рядом и стремительно вырвал из рук Сиона нож. — Как ты это объяснишь?       Глядя на гневно раздувающиеся ноздри Недзуми, Сион молчал. Страх перед ним парализовало его. — Ну? — серые глаза отливали сталью острее, чем самое острое лезвие в мире. — Недзуми... — слова комом застревают в горле. — Я... — Сион замолчал, боясь говорить дальше. — Я жду. — Я... — Сион опустил взгляд. Его рука сама по себе крутила пуговицу, которая и без этого грозилась отвалиться. — Я делал это, чтобы понять, что ты чувствовал, когда получил свой шрам. Хотя бы приблизительно. — Произнося это вслух, Сион медленно осозновал, какой он идиот. — Ты придурок, нет? — кажется, Недзуми понимал это куда лучше. — Какие к черту чувства? Ты что с ума сошел? Ты хоть понимаешь, что нельзя почувствовать боль от огнемета вот этим вот? — он ткнул в локоть Сиона. Его тут же защипало. — Какой же ты придурок. — Прости, прости пожалуйста. — Сион понял, что мямлит, и возненавидел себя еще больше. — Идиот! — звонкая пощечина. — Ты идиот, если забыл о том, что сам пережил. Вспомни, откуда у тебя этот чертов след. Что, скажешь, что не страдал тогда, скажешь, что не было больно?       Сион молчал, глядя на сворачивающуюся кровь и ощущая себя последним кретином. Ушибленная щека горела. Он был готов поклясться — на ней остались розовые отпечатки пятерни.       Глаза уже давно щипало и, сомкнувшиеся веки заставили горячие слезы обжечь лицо. — П-прости. — Все, на что он был способен в данный момент. Недзуми молчал, ожидая, когда тот снова заговорит и, когда молчание непозволительно затянулось, собирался что-нибудь сказать, когда в этот же момент Сион продолжил: — Я правда не знаю как это объяснить, но когда я увидел твой шрам, то почувствовал, как будто мне самому в спину бьет огнемет. Я подумал, что это, должно быть, ужасно. Хотел узнать, что ты чувствовал тогда и... и сейчас. — Сион помолчал несколько секунд. — И вот как я дошел до этого. — Что, легче стало? — издевательски спросил Ив. — Нет, — Сион помотал головой. — Только еще грустнее.       Недзуми присел рядом с Сионом и взял его за изувеченную руку, нежно проведя пальцем по самой глубокой ранке сказал: — В этот раз я прощу это. Но если я узнаю, что ты продолжаешь заниматься всякими глупостями, я глубоко разочаруюсь в тебе, Сион. Я лишь хочу, чтобы в твоей голове всегда держались слова, — совсем как это, — он надавил на локоть, — о том, что видеть твои шрамы — все равно что получать их самому.