Не храните скелеты

Сорокалетняя Ирина Петровна лёгким туристическим топориком разнесла голову приблудному псу с поджатым хвостом, клянчившему у неё еду. Потом методично разрубила тело собаки на части и сложила в мусорный мешок. На день еда обеспечена. Заслышав за спиной невнятное "У-у-у", она, резко развернувшись, привычным уже движением воткнула топор в череп существу издававшему звуки. Поморщившись от брызнувшей на одежду кровавой жижи, она поволокла мешок домой. Осторожно открыв входную дверь (о, она всегда была осторожна), войдя в прихожую, она прислушалась, принюхалась, просто просканировала всю квартиру, как умеют делать только женщины с их звериным чутьём, и прошла в зал. Квартира представляла собой обычную, старую двухкомнатную хрущобу: хлипкие двери, старые рамы, скрипучие полы. Ковёр, затоптанный, замызганный, был небрежно отброшен в угол, занавески висели неопрятными тряпками. Сквозь доски, приколоченные к деревянным рамам ("Хорошо всё же, что не поставила пластик", - в очередной раз подумала Ирина Петровна), тусклыми пыльными лучиками проникал свет. Первым делом Ирина Петровна зашла на кухню и в несколько жадных глотков осушила большую кружку воды, которую налила из железной канистры, стоящей под столом. У неё всегда пересыхало в горле, когда наступало время кормёжки. Не страх, совсем не страх, а только боль, никак не собирающаяся излечиваться рана, заставляло горло моментально высыхать. Взяв мешок, она поволокла его по полу к закрытой двери маленькой комнаты. Оставив свой груз у самого порога, женщина приложила руку к сердцу. Оно ныло и заходилось так, что не хватало воздуха. Не было, не было у неё сил открыть дверь. Как и всегда. Закинув под язык нитроглицерин, переждав боль, она снова взяла мешок и уже занесла ногу, чтоб толкнуть дверь, как раздался скрипучий, словно несмазанный механизм, голос: - Йя-уэ-аааа! "Кровь учуял", - подумала Ирина Петровна и опустила ногу обратно. - Щас мой хороший, потерпи немного, солнышко. Мама вкусненькое принесла, - сладким голосом защебетала женщина и снова приложила руку к груди, даже слегка надавила, в надежде хоть так замедлить бешенные скачки сердца. - Йэуа-а! Ирина Петровна поудобнее перехватила мешок внезапно вспотевшими скользкими ладонями и нашла-таки силы толкнуть дверь. Комнатка была светленькой из-за белых обоев с мишками, миленькой, чистенькой, очень детской. Окна были заколочены, но не толстыми грубыми досками, как в зале, а узкими рейками, похожими на жалюзи, чтоб в детскую проникало больше света. На белом комоде сидел большой медведь, на полу валялись машинки. У стены стояла кроватка с высокими деревянными бортиками. Она тряслась. Женщина с трудом сглотнула слюну, (пей-не пей, а в горле сухо) и подошла к кроватке. Ирина Петровна не была дурой, ни сумасшедшей, кто бы что не думал. И смрад гниющего тела не казался ей запахом талька и молока, а зеленовато-серая кожа - нежным детским румянцем. Женщина прекрасно видела и отдавала себе отчёт кто, а, вернее, что, туго перемотанное одеялком и для надёжности стянутое скотчем, лежало в кроватке. Из одеялка торчала маленькая серая детская головка, с узкими почерневшими губами и белёсыми, будто покрытыми бельмами, глазками. На тех кусках кожи головы, которые ещё не успели отслоиться, вились несколько светлых кудряшек. И как всегда, женщина сосредоточилась на них, чтобы не видеть всего остального. Ребёнок извивался в тесном плену одеяла. Женщина пошарила в пакете и выудила из него сердце пса. - Йэуа-а-а! - Да, да, сыночек, держи, - Ирина Петровна, капая кровью, поднесла сердце к черному ротику с удивительно крепкими для мёртвого зубами. Пока ребёнок ел, Ирина Петровна поднесла палец к завитушкам на голове и, закрыв глаза, трогая мягкие кудряшки, вспоминала, каким красивым был её сыночек. - Йэуа-а-а! Женщина очнулась: сын ещё не наелся. Дальше ушло собачье лёгкое и тощая ляжка. Ребёнок затих. Значит, остальное можно оставить на вечер. Ирина Петровна вышла из комнаты, закрыла дверь и, прислонившись к косяку, разрыдалась.