Бостонское барбекю

– Оближи. Клетчатая фланелевая рубашка расстегнута, и от собравшейся над голым животом майки ощутимо подает потом; Нейтан лежит на спине, согнув ноги, а его руки – высокие, до локтей, митенки давно сняты, и бинты размотаны, обнажая исполосованную красно-розовым кожу – сведены прямо над головой, так что хромированные пальцы, плотно вжимающие запястья в кровать, больно путаются в распущенных светлых волосах. Ник обводит двумя пальцами его губы, бледные и пухлые, как августовский поцелуй. – Возьми и оближи, – повторяет он. Сухие и мягкие, приоткрытые губы как-то изнуренно обхватывают пальцы – вызывает мысли, воспоминания, ассоциации, – и Нейтан жадно сосет их, приподнимая голову – широкие плечи твердо напрягаются, – чтобы взять поглубже. Горячий и мокрый язык то подвижно скользит между подушечками, то обвивает пальцы, плавно погружающиеся до глотки. – Ты хочешь, чтобы я… поимел тебя в рот? – глотка сокращается раз, когда пальцы входят глубже. Нейтан приподнимает выгоревшие на открытом солнце брови, и это может значит да, нет или как, по-твоему, я отвечу, когда мой рот занят? в одинаковой степени. – Или хочешь дать мне в рот, блондинчик? – немного грязно, но куда лучше, чем вытаскивать пальцы. Особенно когда Нейтан мурлычет горлом, глубоко обсасывая их, облизывая и легонько втягивая щеки. Глотка сокращается еще, и он приподнимает бедра, отвечая на оба вопроса и жмурясь. Если сунуть пальцы поглубже, слюны будет больше, это одно из восхитительных открытий, сделанных Ником. Если сунуть пальцы поглубже, эластичная глотка будет туго обхватывать подушечки и ногти, и это… возбуждает. Трахать Нейтана в рот возбуждает. Куда сильнее, чем раньше. Кончик языка почти ноет от желания сказать это вслух. – Потому что я хочу дать тебе в рот, – говорит Ник, коротко потрахивая его пальцами в открытую, упругую и горячую глотку – и вытаскивая, давая мгновенно остывающей слюне стекать в разомкнутые, немного разрозовевшиеся губы. Он придерживает потекшую каплю большим пальцем, возвращая руку между раздвинутых ног, и проводит двумя пальцами по закрытому, нежному входу; темно-коричневая кожа между бледными разошедшимися ягодицами вся покрыта золотом кучерявых волосков, и они сладко липнут к пальцам, когда Ник слегка поглаживает горячий, подтягивающийся еще вход мокрыми подушечками. "Как думаешь, он был девственником, когда вы?.." – этак походя интересуется старина Ник. "С чего мне это думать? – машинально продолжает его мысль Ник. – То есть он был женат, и у них, не хочу это подчеркивать, родился ребенок…" "Эй. Не в таком смысле девственником, я имею в виду", – грубо посмеивается старина Ник, и Ник думает, что, может, это и к лучшему, то, что он не может покраснеть. – Иногда мне кажется, что ты выглядишь слишком невинно для того, кто так целует меня после секса, блондинчик, – без особо четкой интонации замечает он, немного небрежно лаская Нейтана шершавыми пальцами, надавливая и обводя по кругу влажный вход. – М-м, судишь поверхностно, детектив? – сбившись в дыхании, смеется Нейтан, и Ник хмыкает, еще легонько поглаживая и массируя его промежность, и переступает на коленях, придвигаясь ближе; его брюки расстегнуты и приспущены на бедра, и больше на нем нет никакой одежды. Это было не так просто, перестать постоянно прикрывать голову, руки и ступни, даже в доме, но рубашка с привычно закатанными до локтей рукавами уже сброшена где-то на кухне, и Ник разве что находит определенную – заводящую – прелесть в том, чтобы не снимать брюки, когда они занимаются сексом, а только расстегивать ширинку и, нависнув над Нейтаном – да, пожалуйста, да, – одним толчком входить в него пальцами, растягивая его тесный зад. В механике тела есть один – сомнительный, но все же – плюс. Оно не затекает, не ноет и не устает. Так что Ник вжимает свое запястье лобком в горячую промежность и еще осторожно толкается бедрами. Это их секс, и им это нравится. Нейтану – его восхитительно-розовый член лежит на животе, сочась жидкой прозрачной смазкой, а розово-коричневая мошонка мягко поджимается, когда пальцы этими неторопливыми толчками задевают простату – и Нику – чужие воспоминания сладко дают в голову, когда он медленно двигается между раздвинутых, приподнятых ног, глубоко погружаясь в упругие, тугие, слегка липкие и горячие стенки и не до конца вытаскивая, плавно качая бедрами и четко чувствуя чужое пульсирующее возбуждение. Пахнет смазкой, потом, пыльным постельным бельем и душной летней жарой. Ник крепко держит хрупкие даже под твердыми мышцами руки, слегка ссаживая сухую, натертую кожу, и трахает Нейтана со вкусом, внимательно изучая его полуприкрытые от удовольствия глаза и думая поцеловать его, когда это кружащее голову чувство удовлетворения станет сильнее. Когда он ляжет ниже, часто толкаясь бедрами между напряженных, обхвативших его ног, когда удобнее прогнется в пояснице и трахнет Нейтана, совершенно постыдно отдавшись воспоминаниям старины Ника, давая тому накрепко совместить их ощущения и почти чувствуя это тепло в животе и между ног от чужого накатывающего оргазма. Человек стонет, потому что так устроен. Потому что ему нечем дышать, потому что его сердце бьется слишком быстро, потому что напряжение там, где касаются, скользят, трахают нагретые им же твердые пальцы вызывает какую-то неясную реакцию между его мозгом, его нервными связями и остро пахнущим гормоном. А Ник… его скромные, редкие выдохи, окрашенные звуком, порождаются нестерпимой, требовательной эмоцией, ощущаемой, когда чужая нога ложится на плечо, когда покрасневшее ухо оказывается так близко для укуса, когда влажные изнутри грудь, горло и губы открываются этими тоже влажными, частыми, хриплыми стонами, когда чужие завершенные воспоминания о стекающей по открытому, темно-розовому и мокрому белесой сперме, вплетенные в четко осознаваемое ощущение туго зажатых пальцев, заставляют захотеть издать те звуки. Когда между ними будет мокро от спермы и слюны, это будет их общим. Нейтан открывает глаза и размыкает сухие губы, такие готовые для глубокого, почти насильного поцелуя с языком. – Ты знаешь… когда ты трахаешь меня… – он говорит глухо и невнятно, сбиваясь в дыхании и легонько плывя от явственно накатывающей волнами похоти. – Что тогда?.. – не торопит его с ответом Ник; он ловит себя на том, что сам не заметил, как немного ускорился, и легонько сгибает пальцы, чтобы те с участившимися толчками грязной, разогревающей тело лаской сильнее задевали набухшую простату. – …так хорошо, когда твой член внутри, – прямо говорит Нейтан, осторожно закидывая ноги ему на поясницу и прогибаясь в спине, – когда он двигается внутри и когда задевает так… хорошо, когда ты еще не даешь мне передернуть и кончить. – Ну, это совсем уж неприлично, мистер Скотт, – мягко усмехается Ник; ему нравится. – Да ты… – Нейтан сглатывает. – Подожди. Дай минуту помедленнее, – и Ник с интересом слушается, давая ему несколько секунд перевести дыхание, и совершенно жалеет об этом. – Это так хорошо… что ты держишь мне руки, что ты можешь меня держать и не спрашиваешь… и эта кровь, которая потом остается и которую хрен отстираешь… и я люблю, когда ты этак раздвинешь мне ноги и вставишь, ты такой… решительный и… сосредоточенный, представь себе, когда доишь меня, когда раскладываешь меня и долбишь мне простату, и потом вытаскиваешь и трахаешь в рот, пока слюна не потечет… пока я не буду уже готов спустить, но ты натянешь меня еще немного и скажешь мне подождать, ты трахнешь меня в рот и отдрочишь мне, только когда кончишь в горло… – его голос плывет, как у пьяного, хотя он разве что выпил пинту холодного пива еще утром, – и, в общем, как-то это очень неприлично с твоей стороны… отчитывать меня после всего этого за неприличные слова, мистер Валентайн. – Тебе когда-нибудь говорили, что ты слишком много болтаешь, блондинчик? – Ник спрашивает с ощутимо дающим в голову возбуждением; его щеки дотемна залились бы краской, будь под кожей кровь. – А то. Вот Тодд… – …Хендерсон, ага. Я гляжу, этому парнишке всегда было, что сказать, – немного ревниво замечает Ник, опять возвращаясь к прежнему ритму и потрахивая Нейтана поживее. – И не говори… Мне как-то пришлось запихать ему эту нашу форменную зимнюю шапку в рот и стянуть ремнем поверх. – Хм. Надеюсь, хотя бы контекст был… более пристойным? – Ник спрашивает невинно и не ожидает, что Нейтан несколько смущенно засмеется – щербинка между его передними зубами вызывает откровенно сексуальное желание пустить по блеснувшей в ней слюне электрический ток, – приятно розовея. – А как бы ты к такому отнесся, если бы не был? – он спрашивает без осторожности, но с непосредственностью, и Нику не нравится собственная эмоция, возникшая от этого. – Не слишком близко к сердцу воспринял бы. Но и не счел бы подходящей темой для… ну, романтики, – он отвечает немного неловко, сжимая руки Нейтана еще покрепче, и неторопливо прогибается в пояснице, ритмично двигаясь и глубоко растягивая его. – О'кей. Больше никаких мертвых бывших, – соглашается Нейтан, по-кошачьи расслабляясь под его руками и прикрывая глаза, и Ника немного задевает эта его формулировка, но, пожалуй, устраивает смысл. Ник чувствует несправедливую жадность, с которой он все сильнее не хочет делить своего прекрасного принца с призрачными тенями. Ну, кроме разве что старины Ника, но тут уж, как говаривают, из песни слов не выкинешь. Но в остальном… нет, он не хотел бы лишать своего принца воспоминаний – он лучше многих знает, какую ценность имеют воспоминания, и их общие – на троих – частенько делают их ближе, – но еще иногда хочет больно зажать чужой рот и заставить мертвецов замолчать. И это несправедливо. Но есть вещи, в которых мы не всегда хотим признаваться себе, и вот это вот они и есть, братец. – Эй. Все в порядке, приятель? – осторожно спрашивает Ник, наклоняясь ниже и медленно покачивая бедрами. – Ага. Просто охренительно хорошо. А что? – Нейтан приоткрывает правый глаз, слегка щуря его, чтобы четко разглядеть чужое лицо. – Ничего, – безыскусно лжет Ник. – Ты… очень нежный внутри. Здесь, – довольно жестко толкается пальцами. – Все время думаю, как бы не сделать тебе больно. – Не, все о'кей, – выгоревшая бровь слегка приподнимается, этак, как ты хотел бы увидеть в тени открытого кинотеатра перед тем, как перебраться на заднее сиденье, – и, кстати, раз уж ты об этом заговорил… не добавишь немного? Ник согласно вытаскивает из него пальцы и, подумав, решает не предлагать облизать их еще: не из брезгливости, Нейтан только сегодня жадно отсасывал ему уже между двумя заходами, скорее из нежелания приближать его оргазм; по-детски пухлые августовские губы Нейтана иногда кажутся ему слишком чувствительными. И слишком соблазнительными, что уж сказать. Так что Ник только немного обтирает пальцами его живот; у Нейтана всегда много смазки, если он снизу, а иногда и не только ее: так он кончает долго, подтекает на кровать или живот редкими густыми струйками, но это, кажется, не сегодня, так что на пальцах остается только смазка, жидкая, специфически-сладковато пахнущая мускусом, мочой и влажным возбуждением, готовой выплеснуться спермой. Ник двигается еще удобней, немного потирая и еще подрастягивая налитый кровью зад, и целиком вталкивает в него три пальца, грубовато вытаскивает – и снова обратно, массирует набухшую простату и с тихим хлюпаньем засаживает их поглубже. – Господь милосердный, только не говори, что за семь дней ты ни разу не подумал об этом, – сдавленно выдыхает Нейтан, запрокидывая голову, и Ник прихватывает еще немного его волос, удобней зажимая руки. Он думает, что, как это ни иронично, в каких-то вопросах бог оказался куда предусмотрительней человека. Рубашка сбилась на лопатках вместе с задравшейся майкой, и влажная загорелая поясница со сползшими по ней ожогами вся представлена на обозрение Нику Валентайну, как и сам прогнувшийся в спине Нейтан, опустившийся на локти и ритмично стонущий в голос. Ник держит его за бедро и то и дело подтягивает на себя, крепко загоняя три влажных пальца в растянутый, отчетливо порозовевший по краю зад. Густая, так же отчетливо пахнущая спермой смазка сочится на кровать из потемневшего, подергивающегося члена Нейтана, Нику не нужно смотреть, чтобы знать. – Ты пахнешь, как барбекю, – говорит Ник, подтягивая Нейтана еще, немного сбитым ритмом, и грубовато насаживая на свои пальцы. – Как что? – Нейтан поворачивает голову; кожа снизу от шрама вся поплыла красным. – Как барбекю, – невозмутимо повторяет Ник, слегка вытаскивая и снова засаживая пальцы глубже. – Солью, маслом, запекшейся кровью и жареным мясом. Нейтан жмурится и смеется, прогибаясь под металлической рукой, оставившей розовые полосы на боку и бедре, как подвижный кот. – Я, кстати, неплохо-таки делаю барбекю… – замечает он, вцепляясь в покрывало – слабо подтекшая из-под разодранной кожи кровь, почти сразу запекшаяся на длинных царапинах, осталась на ткани, как брызги, – когда Ник натягивает его плотно и частыми толчками трахает так глубоко. – Ближе к осени хочу… выбраться куда-нибудь на побережье… можно будет прихватить решетку, пристрелить какого-нибудь сочного олененка и… трахнуться за этим делом… – Хах. И что-то мне подсказывает, что твое несомненно славное барбекю мы таким образом вовсе не попробуем, а, блондинчик? – Ник знает, что на самом деле они никогда не поедут на побережье, но поддерживает эту простую романтическую фантазию, как будто разговор идет о чем-то настоящем. Потому что в общих воспоминаниях есть такие моменты. Когда вам обоим грустно от времени, которого больше нет. – Ну так мы и не есть же поедем… – шутливо парирует Нейтан, но Ник знает, что на самом деле шутит он совсем не так. И грустно – вот вообще не то слово, братец. – Тогда можно начать и откуда-нибудь поближе, – Ник мягко сглаживает и долгими, с приятной отдачей толчками заставляет Нейтана замолчать и забыть. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на прерывистый, сиплый стон и еще несколько потекших на одеяло густых капель. Впрочем, он может придумать и кое-что еще. – Ты хотел бы… эту штуку? – он спрашивает негромко, наклоняясь к спине Нейтана, и, легонько надавливая, поглаживает его изнутри. – Пожалуйста, – Нейтан выдыхает и роняет голову, подаваясь назад. Его ягодицы раскрыты, а раздвинутые бедра подрагивают, и он насаживается на пальцы глубже. – Ш-ш, блондинчик, – а Ник слегка ссаживает его с себя, придерживая второй рукой за бедро, и медленно гладит пальцами. Простата хорошо так набухла и горячо пульсирует, и Ник хотел бы почувствовать это. Почувствовать это влажно скользящим членом, велеть Нейтану еще подтянуть ноги, чтоб получше раскрыться, и неглубоко трахнуть его, когда он будет этак сжиматься и удерживать его внутри, заставляя так быстро кончить. Но механическое тело тоже кое на что способно, и Ник улыбается свои мыслям краем рта, прижав жарко пульсирующую простату легонько вибрирующими пальцами. Нейтан охает, опускаясь грудью на кровать и выше поднимая задницу, непроизвольно покачивая бедрами, и Нику приходится крепче взять его под живот, выпрямляясь. Он двигается медленно, снова натягивая Нейтана на себя, погружая тяжело вибрирующие пальцы глубже в расходящиеся и сжимающиеся стенки – и снова подвытаскивая, возвращаясь к ноющей простате, проводя по ней всеми тремя пальцами и заставляя Нейтана издавать эти восхитительные горловые стоны в закушенное одеяло. Тяжеловато держать такой ритм – не физически, а из-за того, как идет кругом голова, и требовательное желание закончить становится нестерпимо сильным, – и Ник натягивает Нейтана грубыми рывками, после медленно вытаскивая и парой коротких фрикций надрачивая его влажную задницу, и снова, и снова. От Нейтана отчетливо пахнет свежей, солоноватой и пресной спермой; она вместе со смазкой стекает из его твердого, напряженного члена на одеяло, и это странно ведет голову. Нику хочется жестко натянуть Нейтана на себя и, склонившись и закусив его плечо, глубоко трахнуть его короткими, почти насильными и очень быстрыми толчками. Но других вещей… тоже хочется. – Ты хочешь сейчас в самом деле… закончить? – он спрашивает довольно мягко, приятно контролируя голос. – Хочешь, чтобы я поимел тебя сильнее? И потом помог тебе рукой? Нейтан стонет, но через секунду мотает головой; его не слишком чистые светлые волосы болтаются вокруг обгоревшей до розовой кожи шеи. – Хорошо, – Ник останавливается и медленно вытаскивает из него пальцы. – Тогда иди сюда, блондинчик, – он осматривает ладонь – три пальца еще немного блестят, – пока Нейтан, шумно вздохнув, не без труда сводит ноги и поворачивается к нему лицом. Щеки у него все темно-красные, а слегка опустившийся член все еще торчит вперед, и из него продолжает сочиться смазка. Ему сейчас хорошо зайдет второй раз. – Оближи, – говорит Ник, чуть прогибаясь в спине и удобной привычкой устраивая ладонь на открытом расстегнутой ширинкой лобке. Нейтану приходится склониться ниже, снова отставив задницу, чтобы взять все три пальца в рот, слегка наклонив голову к плечу. Ник берет его за волосы и без ласки натягивает на пальцы так, что те упираются в щеку изнутри. Нейтан урчит и обхватывает, обсасывает их губами, проходясь по всей длине жарким языком. Это странно. Это вещь, которой очень хочется. Ник Валентайн ловит себя на том, что его голос какой-то забытой привычкой становится ниже, когда он просит: – Горлом, – и, больно зажав Нейтану шею, быстро трахает его в рот, соскальзывая по щеке в тугую, нежную глотку. Он не уверен, как именно это чувствует, но сладкие, томные тени чужих воспоминаний заставляют его издать какой-то сдавленный звук, пока он крепко натягивает чужой горячий-горячий, расслабленный, мягкий и влажный рот на свои сведенные пальцы. Он решает остановиться здесь, когда голова немного кружится, когда он ощущает явственное, приятное удовлетворение – и хочет еще. Он вытаскивает пальцы, проведя еще по мокрой нижней губе, и поглаживает румяную щеку. Нейтан слегка щурится и, лизнув его ногти, приподнимается, кладя горячую руку ему на пояс. – Иногда мне кажется, что ты заводишь меня так, чтобы после я брал тебя силой, – он говорит мягко и сипловато, спуская руку ниже и потягивая брюки вниз за расстегнутый ремень. – Кто знает, приятель, – легкомысленно не возражает Ник, потягивая брюки с другой стороны. Он хочет снять их совсем, сперва кое-как спуская до колен, а потом – до щиколоток, немного неловко перемещаясь ближе к подушкам и опираясь рукой на кровать, но Нейтан живо переползает ему за спину, наступает на них, натянутых между ободранными икрами, коленом и берет его под живот. – Оставь это, – он говорит, огладив низ живота и убрав руку, слегка надавливая на поясницу и принуждая опуститься на четвереньки. – Ноги раздвигать не придется. Он переступает на коленях удобнее, поглаживая Ника по спине и левому боку, и пряжка ремня на спущенных, стянувших щиколотки брюках легонько звякает. Нейтан шуршит рубашкой, снимая ее, и звонко шлепает Ника по бедру, там, где остались глубокие рваные вмятины от зубов яо-гая. – Давай, сожми их, – он приказывает коротко и возбужденно, как будто этой застарелой мускусной армейской привычкой, прихватывая дальше за бедра и прижимаясь влажным членом к мягкой коже на заднице. Ник удобнее берется за спинку кровати правой рукой – тонкие, слабо заметные светлые полосы на дереве он пока что предпочитает рваной наволочке, – и, тоже переступив, сильнее сводит ноги. Гениталии у человека очень нежные, и он не будет сжимать возбужденный член слишком сильно – по крайней мере, пока Нейтан не упрется обеими руками в поясницу, заставляя опуститься на локти, и не соберется кончить, – но достаточно, чтобы они оба хорошо это чувствовали. Нейтан слегка прижимает свой член большим пальцем, проезжаясь им по лоснящейся коже, сперва поверху, просто потираясь об задницу. Нику это не слишком нравится, но предвкушение все равно приятно, особенно когда кожу холодит чужая выступившая смазка. Влажная, пресно пахнущая человеческим семенем и снимающая какие-то внутренние запреты. Старина Ник не может дать ему никаких своих ощущений здесь, когда нежная, влажная головка упруго проскальзывает в тесное пространство между сжатыми бедрами и промежностью, но это само по себе очень… интимно. У Ника нет физического возбуждения, или гормонов, или гениталий, но у него полный багаж восхитительного человеческого опыта в том, что не касается примитивной физиологии. И когда Нейтан, жарко вздохнув, подтягивает его за бедра и глубже входит тяжело напрягшимся членом между бедер, влажно проехавшись головкой по промежности, Ник чувствует слабо ожегшее возбуждение, тянущее где-то в голове. Он издает какой-то хриплый звук, не понимая его причин, потому что никто, кроме Нейтана, не трогал его здесь так интимно. Ничьи гениталии не соприкасались с его быстро становящейся липкой от смазки и спермы промежностью, никто не натягивал его за бедра и никто не трахал его, положив ладонь на спину и часто дыша. Это восхитительное чувство соприкосновения интимных частей их тел жжет Ника изнутри и вынуждает припасть на локоть, подаваясь навстречу. Он хочет касаться Нейтана так, и Нейтан хочет касаться так его. Он хочет заниматься любовью, как бы это ни назвал кто-то еще, кто-то другой, он хочет, чтобы Нейтан трахнул его, уперев коленями в теплое одеяло и сбиваясь в дыхании, трахнул промеж бедер, бесстыдно потираясь членом о его промежность и испачкав сжатые ноги спермой, и хочет трахнуть Нейтана, прижав его к стене и запустив хромированные пальцы в его волосы. Ник прогибается в спине, двигаясь под поглаживающей бок рукой и ощущая восхитительную сдавленную хрипоту в самом зарождении своего голоса, искаженного незнакомой ему эмоцией, тягучей и быстрой, глупой и нестерпимо сладкой, как приставшая к языку пьяная и розово-неоновая августовская песня. "Если это только начало… моя жизнь будет прекра-асна", – напевает старина Ник, пошло имитируя голос старины Дина, и Ник прячет лицо в примятой подушке, так и держась за поскрипывающее изголовье кровати. Нейтан быстро натягивает его за пояс, взявшись обеими руками, и сухие, частые шлепки их бедер смущают и ведут голову. Ник невольно сжимает ноги и тянется к ним левой ладонью. Он хочет погладить и прикоснуться, к ним обоим, и хочет услышать, как Нейтан низко вздохнет, когда с трудом всунутые между изуродованными ляжками пальцы заденут его влажно скользящую головку, это нежную, сочащуюся, капающую на пальцы часть человека, отдающую на ощупь всеми возможными воспоминаниями, которыми с щедростью пытается делиться с ним старина Ник, и его воспоминаниями, его желанием и возбуждением. Ник кусает край подушки – он не знает, почему – и ласкает пальцами себя и Нейтана, насколько может, потому что он хочет это делать. Нейтан невнятно матерится сквозь зубы – по крайней мере, Ник уверен, что расслышал эти грубые, человеческие, неожиданно возбуждающие слова в его глухом стоне – и, упершись в его поясницу, быстро вытаскивает, какой-то легкой лаской огладив влажные бедра. Он берет Ника за плечо, когда тот оборачивается, выпустив из зубов наволочку, и предлагает ему перевернуться. – Я хочу видеть твое лицо, когда кончу, – прямо говорит Нейтан, торопливо сдергивая с него брюки, стягивая с себя майку; он роняет Ника на спину и живо забирается между его разведенных ног. – По правде, я хочу кончить тебе на лицо, – жарко, пошло шепчет, опускаясь на локти и приобнимая Ника за шею, прижимаясь таким твердым членом к его лобку и сходу ритмично двигая бедрами, – кончить тебе в рот, – соскальзывает пальцами под надорванную на шее кожу, крепко удерживая, так, что невозможно ничему возразить, – я хочу кончить вместе с тобой, блядь, я хочу… – он торопливо трется об Ника, удерживая его за горло, и тот запускает руку в его волосы – и согласно обнимает его ногами, царапая загорелую кожу жесткой хромированной костью. – И я тоже люблю тебя, блондинчик, – он говорит негромко в пухлые августовские губы перед тем, как Нейтан кусает его, плотно вжимая в кровать, и густо спускает ему на живот частыми, животными толчками. Он еще трется и нежится, медленно, постепенно успокаиваясь и размазывая все еще твердым членом сперму между их животами, но наконец отпускает шею и, приподнявшись, ласково проводит по голой хромированной руке от локтя наверх, вжимая запястье в одеяло. – Хорошо, – скупо, но всеобъемлюще констатирует он, проводя второй ладонью по едва-едва влажной от его пота груди Ника и его животу и тяжеловато садясь. Встряхивает головой и с не на самом деле извиняющейся улыбкой – щербинка между передними зубами манит куда больше, чем должна – собирает указательным пальцем немного спермы с его лобка. – Ага, – скупо, но всеобъемлюще соглашается Ник, закидывает левую руку за голову и, взявшись за исцарапанное изголовье, подтягивается, тоже садясь. Между ног мокро и пресно пахнет, и ему нужно будет подмыться, но это немного подождет. Нейтан потягивается через него за своими оставленными на полке над изголовьем очками, водружает их на нос и почти сразу находит в складках одеяла давно развязанный шнурок. Скручивает волосы в небрежный, кое-какой пучок и ловко подвязывает его, пока Ник берет с той же полки свои сигареты и закуривает, устроившись на локте. Нику нравится курить и смотреть, как Нейтан снова заматывает свои руки бинтами – те почти совсем свежие, хотя теперь и придется постирать их раньше – и натягивает митенки поверх. На самом деле это не всегда так уж нужно, но он обычно следует этой привычке дома: он не скрывает их отношения от Шона – да и что тут скроешь, когда кровать, как ни подбивай ножки, склонна негромко поскрипывать в тишине дома, и, так или иначе, второй у них вовсе нет, – но некоторые маленькие вещи не хочет объяснять и не хочет безобидно врать, так что целомудренно прикрывает налитые засосы и полосы шрамов. Ник с этим согласен. Дети еще успеют вырасти, считает он, и нечего забивать им головы торопливо зажимаемыми запястьями и совершенно неприлично заткнутыми ртами. Он немного пропускает дым в горло, зная, что тот непослушным колечком скользнет по его шее и обовьется вокруг уха, и внимательно смотрит, как Нейтан, обтершись краем одеяла, не без труда натягивает свои кожаные штаны и, уложив расслабленный член и застегнув ширинку, туго стягивает ремень. У него все еще почти юношеское тело, если не считать расползающихся огненными пятнами шрамов, и Ник впервые думает, что не так уж хочет больше говорить об этом. О ледяной сыворотке в их стареньком, потемневшем по краю дверцы холодильнике. Дети всегда успеют вырасти, думает Ник, выпуская губами дым и улыбаясь краем рта на вопросительный взгляд ярко-зеленых глаз Нейтана из-под очков. – Пойду возьму еще пива, – замечает тот, пожав плечами. – И поставлю воды подмыться, о'кей? – Ага, – повторяет Ник. Он знает, что нужно бы тоже встать, но сухой шорох висящих ниток с бусинами, заменяющих им дверь в спальню – очередная гениальная идея со склада старого барахла Вадима, – в душном, висящем тяжелой пылью августовском воздухе так умиротворяет, что он только сползает ниже на подушки, лениво слушая, как Нейтан грохает непослушной дверцей холодильника и, открыв кран, гремит кастрюлей, ставя ее под сразу звонко бьющую о дно струю воды. Ник не хочет ничего из этого забыть. – Как думаешь… когда это все уже закончится? – судя по звукам, Нейтан грубо открывает пиво о край стола и сразу делает несколько жадных глотков. – Такая жара, я имею в виду. – М-м. Исходя из статистики, можно предположить, что в этом году – не раньше октября. – М-мать… – Нейтан со вздохом ставит бутылку на стол и, выключив воду, чиркает спичкой, после тяжело устраивая кастрюлю на конфорке их газовой плиты. – И сколько сейчас за бортом? – Мои сенсоры говорят, сто шесть с половиной. – Ого. – Да уж. Ребята определенно вернутся подкопченными. – Ага… Слушай, как думаешь, я ведь не плохой отец? – ненадолго задумавшись, неожиданно спрашивает Нейтан, снова шурша нитками бусин и возвращаясь к кровати. – Ну, то есть, это же свалка. И они там вдвоем, а Кодсворт, я хочу заметить, не молодеет. И мало ли что может… это же не значит?.. – Не, – повседневной привычкой успокаивает его Ник. – Ага. Славно, – и Нейтан вправду успокаивается – и ложится к нему, по-детски устраиваясь головой у него на животе и отпивая из сразу запотевшей бутылки. Иногда в мире очень много звуков, думает Ник, так много, что сложно отложить в памяти их все. Где-то там на кухне едва слышно шумит газ, и скоро начнет громко булькать закипающая вода, пузырьки углекислого газа поднимаются со дна пивной бутылки и легонько шипят, собираясь пеной и лопаясь под ее темным горлом, Нейтан глубоко, чуток сипло дышит грудью, и тяжелая летняя жара гудит, гудит гулким шумом генератора и колонки в подвале, отдающим зудом в ушах жужжанием насекомых под крышей и в щелях между досками, ленивой и сонной духотой, приглушающей рыночный гомон снаружи, сочным розовым неоном и густым паром над кухней далекой лапшичной, сдавливая грудь и голову. – Славно, – скупо и всеобъемлюще повторяет Нейтан, присасываясь к холодной бутылке, и кадык на его небритой шее сладко и восхитительно двигается под кожей. – Ага, – вторит Ник, потягиваясь и осторожно проводя по нему хромированным пальцем. Сегодня ему очень хочется этак как будто взаправду представить, что, если жара действительно спадет к октябрю, они обязательно найдут денек, чтобы совершенно запросто выбраться к океану. Как в старые добрые…