Я умею смотреть на тебя бесконечно

– Уёбище. Какое же ты, блять, уёбище. – Вытряхни уже песок из вагины, Кайл. Это тощее недоразумение стоит передо мной, всё взъерошенное и готовое парировать. Вот, открываешь свой жидовский рот и что-то яростно чирикаешь высоким голосом. Жаль, что я не слушаю твой повседневный бред. Но тому есть оправдание – чертовски необходимо сосредоточиться на пожирании тебя взглядом. За многие годы скрывать треклятые эмоции под шутками и подколами становится так привычно и естественно, что мне и в голову не приходит открыться. Да и зачем? Наш недотрога-Кайл, наш мистер Я-Ненавижу-Тебя-Картман никогда не опустится до того, чтобы воспринимать меня всерьёз, воспринимая всерьёз всё остальное. Как же долго ты можешь поносить меня, Кайл, даже не устаёшь и, кажется, ни разу не повторяешься. Ты так занят поливанием меня дерьмом, что попросту ничего не замечаешь. А замечать есть что: повернувшись к зеркалу, отмечаю дурацкий голод в глазах, такой явный и требующий удовлетворения, что только полный кретин не поймёт, что к чему. – ... так что можешь поднимать свою жирную задницу и проваливать! Дурашка. Забыл, что, если кто и должен проваливать, так это ты. Говорю насмешливо: – Ты всегда, когда приходишь за дисками, орёшь на людей у них же в гостях, жидяра? – Ну... - Недовольный, дуется, понимая мою правоту, - Ну прости, жиртрест. В воздухе витает этот сладостный дух победы. – Повтори ещё раз, только без последнего слова. О, от твоего раскаяния не остаётся и следа. – Уёбище... Он не успевает сказать так много "обидных" фраз. Как бы я ни наслаждался его девичьим голоском, нужно поставить этого придурка на место. Со всей силы сжимаю пальцами его птичьи запястья, впечатывая в дверь, на которой красуется славный лик Адольфа. – Ты мне плакат с моим фюрером помял, жид поганый! – Сам виноват, уёбище жирное, придурок чёртов! – Кайл. Вытряхни песок из своей вагины. Прижимаю тебя ещё сильнее. Лица в паре сантиметров друг от друга. Я идиот. Но я отдаю себе отчёт в этом. Я знаю, что делаю – знаю как никогда яснее. Ты вообще нихрена не понимаешь. Тупо стоишь, безучастный, даже не пытаясь вырваться. Твой язык как будто мёртв или застыл. Почему ты не реагируешь, Кайл? Наконец, убедившись, что он не собирается снова разразиться тирадой, отстраняюсь. И забываю собственное имя от увиденного. Кудри цвета октября все спутаны, они никогда не слушались тебя. Один локон прикрывает покрывшийся испариной веснушчатый лоб, а другой лезет в глаз. Заправляю его тебе за ухо. Рот приоткрыт, и ты то и дело кусаешь влажные, красно-карамельные губы. Нервничаешь и ничего не понимаешь. Через мгновение я понимаю, что тот кусочек здравого смысла, что держал меня на грани, исчезает. Я просто заглядываю в твои глаза. Искрятся, будто там всплески рыбьих хвостов в бирюзовой воде. Ты яростно хмуришься и пронзаешь меня взглядом. Чёрт, Кайл, ты совершенно не умеешь злиться так, чтобы не сносило к хуям крышу. Он сдавленно и хрипло цедит: – У меня. Нет. Песка. В вагине. Тихо матерюсь и швыряю тебя на кровать. Ты материшься в голос, и в нём явственно сквозит волнение. Нависаю над твоим тщедушным тельцем, не забывая крепко держать за руки, на запястьях которых уже проступали синяки. Да. Так красиво. Ты такой красивый, Кайл. – Ты такой красивый, Кайл. – Ты... Ты... Отпусти меня, ублюдок, сволочная твоя задница... Сначала это звучит очень даже убедительно и свирепо, но потом ты устаёшь и вяло бросаешься мне в лицо дурацкими оскорблениями. – Ты закончил? - Спрашиваю и захватываю его руки уже одной своей рукой. Свободной же ладонью тянусь к ширинке его джинсов. Едва ты вновь начинаешь трепыхаться, припадаю губами к твоей тонкой шее. Дурашка, всегда комплексуешь из-за неё. Замираешь на пару секунд, не издавая ни звука, прислушиваясь к своим ощущениям. Видимо, скоро мой язык начинает ласкать какую-то особую часть шеи-ключиц-плеч, потому что Кайл вдруг утыкается лицом в мою макушку, прерывисто выдохнув и еле слышно издав короткий стон. Боже. Не верится. С блаженством вслушиваюсь в этот ненавистный голос. – Отпусти... Картман, тупой дурак. Эрик, не надо, я тебя ненавижу... - Ты всхлипываешь, сдавленно шепчешь, выстанываешь эти слова, не стараясь заставить меня прекратить. Резко стягиваю с Кайла джинсы вместе с боксёрами, откидываю куда-то назад себя. Беру его жидовский член в ладонь, большим пальцем сильно задевая головку, отчего его слова становятся неразборчивыми, проклятья сливаются в один рваный стон. Начинаю медленно двигать рукой, приникая к его губам. Он не противится, он впускает мой язык в себя, он неумело и жарко отвечает! Ускоряю движения, заставляя Кайла стонать сквозь поцелуй и до слёз зажмуривать глаза. Мне становится слишком тяжело терпеть, и я быстро раздеваюсь сам, а затем снова возвращаюсь к его блядским губам. Он прижимается ко мне. Кайл трётся своим членом о мой, наверное, жутко смущаясь от подобных развратных действий, но ему так нравится. Этот чёртов еврей делает с моим разумом что-то невообразимое. Мой ненавистный еврей, мой Кайл, такой горячий, мягкий, маленький и послушный. Не могу спокойно смотреть на это. Сцепляю свои пальцы с его, тонкими и хрупкими, и начинаю чертовски быстро дрочить нам обоим. От того, что твои щёки пылают ярчайшими розами, от того, как ты выгибаешься и нетерпеливо толкаешься мне в руку, от того, какими волшебными кажутся закатные мазки на твоём теле, от того, как ты с криками и невнятными словами кончаешь, я тоже оказываюсь неспособен долго держаться. *** Кайл лежит слева, слегка касается дрожащими коленями моего бедра, пытается убрать лезущие в глаза волосы не слушающимся руками... Хуев жид сводит меня с ума. Стискивает своими ладонями мою руку как-то отчаянно и с нервной силой. – Ненавижу тебя, Картман.