Самые длинные каникулы в истории

— Генерал! Еще одному поселению требуется ваша… — Престон подозрительно посмотрел на Нору, которая перестала вежливо улыбаться и теперь косилась куда-то за него с предельно суровым выражением лица. Он бросил взгляд себе за спину, где стоял лысый мужчина в темных очках, последнее время всюду таскавшийся за его генералом. Но тот стоял совершенно спокойно, с непроницаемым, ничего не замечающим вокруг лицом человека, которому только что предложили вскопать еще одну грядку тошки. Решив не обращать внимания на причуды Норы и списать её поведение на действие какого-то наркотика (он-то однажды видел, как она втихаря глотает какие-то подозрительные таблетки, но так и не рискнул высказать ей свое недовольство), Престон снова повернулся к ней и продолжил: — …ваша помощь. Стурджес уже отправил координаты на ваш Пип-бой — это отличное место для привлечения новых жителей. Но есть небольшая проблема, которую, конечно, вам ничего не стоит разрешить — оно окружено болотистой местностью, так что, возможно, придется зачистить его от болотников. Ничего сложного, просто найти кладку и уничтожить яйца. Еще, кажется, рядом бывшая телевизионная вышка, оккупированная супермутантами. — И правда, Престон, замечательное место, — покивала Нора, и он порадовался, как всегда, когда кто-нибудь с ним соглашался. Но вдруг она фыркнула, явно с трудом удерживая улыбку, и Престон нахмурился. Ему бы хотелось, чтобы к делу возрождения Содружества отнеслись серьезнее. — Кхм. К востоку небольшое кладбище, так что есть вероятность наткнуться на гулей… Тут Нора издала странный звук и прикрыла лицо рукой. Престон, почувствовав за спиной какое-то движение, обернулся снова и чуть не вздрогнул от неожиданности. Лысый мужчина в очках моментально прекратил строить страшную рожу, протягивая к нему, Престону, руки, явно изображая дикого гуля, и застыл в прежней невозмутимой позе. Даже руки чопорно убрал за спину. «Другого генерала я все равно никогда не найду», — утешил себя минитмен, а потом сделал три долгих вдоха. — Люди Содружества очень надеятся на вас, — сказал он со всей доступной строгостью, надеясь, что это произведет на Нору хоть какое-то впечатление, и не прогадал. Она снова покивала, уже серьезно; пообещала, что они с Дьяконом немедленно отправятся зачищать местность от гулей, болотников и супермутантов, и удалилась, закинув за спину карабин. Лысый поспешил за ней, на прощание обернувшись и просалютовав в его сторону, как будто это он, Престон, здесь генерал. Ничего не подозревающий минитмен так и расхаживал остаток дня по поселению, не понимая, почему люди с таким весельем провожают его глазами. Намертво приклеенную к спине бумажку с нарисованной мишенью он обнаружил только поздней ночью, когда собирался ложиться спать.

***

Нора щурилась и прикрывала лицо ладонью, но уже не из-за того, что пыталась скрыть от Престона улыбку, — солнце било прямо в лицо, пока они шли по дороге к этому новому будущему поселению, а голова снова разболелась. Ей сейчас очень хотелось попросить у Дьякона его темные очки, чтоб хотя бы это солнце перестало быть таким ярким, и, если бы Нора хоть раз видела его без этих очков, то и попросила бы. Но она уже давно приняла правила его игры — а раз он не хотел, чтобы она увидела что-то человеческое за непроницаемыми темными стеклами, то Нора и не собиралась настаивать. Она спокойно шла, поглядывая на карту Пип-боя и изредко проверяя, надежно ли пристегнут к поясу легкий, модифицированный под надзором Стурджеса пистолет. Дьякон молчал уже целых пять минут, и она уже почти начала переживать за его психическое здоровье, но тут он все-таки подал голос. — Мне вот интересно, Симпатяга, — сказал он, отпинывая попавшийся ему по дороге круглый череп какого-то мелкого животного, словно мяч. — Зачем ты все время возишься с этими минитменами? То есть, конечно, это круто, и я очень впечатлен твоей самоотверженностью. И еще тем, как ты способна слушать Престона дольше одной минуты, не каждому такое… — Говори по делу, — буркнула Нора, обходя череп. Но Дьякон опять пнул его, и тот снова покатился вперед по дороге. «Надеюсь, он не собирается катить его до этого поселения», — раздраженно подумала она. — Ты там что-то про поиски сына говорила, нет? Или повестка дня изменилась? Нора прибавила шаг и успела запинать вдруг взбесивший её череп далеко в какие-то кусты прежде, чем нога Дьякона снова отправила его вперед. Её маленькая месть не только не расстроила его, но, кажется, и вовсе осталась незамеченной. — Это тебя не касается, — огрызнулась она. Он только ухмыльнулся под своими очками. — Спокойно, мой генерал. Оставь свой пыл для болотников Престона. Нора промолчала. Не объяснишь же ему, что она понятия не имеет, что делать, когда она всеми силами пытается показать, что все идет по плану. Да даже если ему и рассказать — Дьякон опять будет издеваться и сыпать своими дурацкими остротами, которые ей ничем не помогут. Ей теперь вообще казалось, что никто никогда не сможет ей помочь. Кольцо Нейта из рюкзака, где оно все время норовило затеряться на дне, переместилось сначала в карман её куртки, а потом было повешено на шею на крепкую с виду серебряную цепочку, найденную Норой в одном из пустующих домов. Она испытывала какую-то странную привязанность к этой вещице, как будто факт того, что она носит его на груди, как в старые времена носили крест, задобрит мертвого Нейта из её наполненных виной кошмарных снов. Импровизированный медальон не давал ей забыть о том, ради чего она продолжает этот путь — но в какой-то момент путь обернулся тупиком, и кольцо, спрятанное под рубашкой, стало беспокоить её. Из-за того, что она часто потела на жаре — приходилось и бегать, и даже вступать в перестрелки, — оно стало натирать её кожу, вызывая раздражение. Но она все равно упрямо отказывалась убирать его обратно в рюкзак. Нора однажды видела, как Дьякон молится в церкви, и с тех пор очень хотела спросить у него, верит ли он, что после смерти всё не заканчивается. Когда она в первый раз почувствовала жжение на своей груди и, украдкой оттянув воротник, увидела красное пятно, то испытала совершенно не свойственный себе суеверный страх. Дьякон наверняка бы высмеял её — да она и сама высмеивала. Подумаешь, так накрутить себя из-за банальной аллергии. Но на этом её беды не закончились, и теперь вот уже несколько дней болела голова, практически не переставая. В своем разрушенном доме Нора нашла баночку таблеток, срок годности которых истек еще в её прошлой жизни — это лекарство прописал ей доктор после рождения Шона, когда у неё была такая же проблема, — и съела пару штук, надеясь, что никто её не видит. Еще не хватало, чтобы кто-то узнал, что она решила подсесть на довоенные антидепрессанты. В особенности — Дьякон. Но таблетки не помогли, голова продолжала раскалываться на куски, а кольцо на груди — жечь, как чеснок — вампира. Зато у Престона всегда находилось для неё какое-то новое дело, и, пока ей казалось, что она делает что-то полезное, можно ненадолго забыть, чем ей следует заниматься по-настоящему. Что от неё хотел бы Нейт. Неудачный вопрос Дьякона задел её сильнее, чем все его дурацкие шутки — последнее время она совершенно не обращала на них внимание, и даже научилась почти автоматически отшучиваться в ответ. Он же оставался невозмутим и продолжал идти позади неё, напевая себе под нос что-то очень знакомое. — Знаешь, один мой напарник однажды слетел с катушек от моего пения… — светским тоном сообщил он, но Нора не ответила, а он словно бы и не ожидал ответа — продолжил напевать мотив с той ноты, на которой его оборвал. Его истории были похожи на запутанный ворох разноцветных ниток, накрученных на катушку вранья — Нора уже давно отучила себя от желания потянуть за концы этих нитей, чтобы распутать клубок и увидеть, что там, за пёстротой. Ведь вполне может быть, что там ничего и нет на самом деле. А еще она думала, что когда-нибудь и сама станет частью этого клубка, превратится в очередную историю лысого шпиона, которую тот будет рассказывать ещё одному бесполезному новичку. «Знаешь, один мой напарник однажды в темноте принял меня за гуля, а потом попытался поколотить трубой от пылесоса…» — Тебе никогда не приходило в голову, что Престон — шпион Института? — беспечно поинтересовался Дьякон, когда Нора снова замедлила шаг, почувствовав, что ногу начинает слегка натирать. — Он же смерти нашей хочет. И эта странная привычка начинать разговор с одной и той же фразы, как будто у него програмное обеспечение барахлит. Может, послать к нему нашего Тома? Нора раздраженно дернула за лямку рюкзака, в котором лежало большинство их припасов, и только охнула, когда он с оглушительным треском лопнул, а под её ноги посыпались стимуляторы, бутылки с водой и несколько разных коробочек. Она растерянно смотрела на рассыпанные в пыли вещи. — И чего только женщины не напихают в свои сумочки, — Дьякон, как будто не замечая её замешательства, опустился и бодро начал закидывать стимуляторы и воду в собственный рюкзак, старательно утрамбовывая остальные вещи. — Ланчбокс? Только не говори мне, что действительно собиралась это съесть… Она увидела, что он потянулся к баночке, лежащей рядом с другой, с надписью «Рад-Х» на ней, и довольно неловко опустилась на корточки, чтобы быстро схватить её, но лучший агент Подземки оказался быстрее. Не читая написанного на этикетке, он деловито запихнул её в одно отделение вместе с «Рад-Х». Нора проводила её испуганным взглядом и даже слегка покраснела, представив, что он о ней подумает, если прочтет надпись на этикетке. С другой стороны, вряд ли ему знакомо это название. — Что, волнуешься, что я не донесу? — ухмыльнулся он, сверкнув своими непрозрачными очками, и она моментально поднялась на ноги. — Если будет тяжело — можно будет пожертвовать каким-нибудь из твоих нарядов, — нашлась Нора. — Ты меня без ножа ранишь, Симпатяга. Безнадежно порванный рюкзак Нора с некоторым сожалением бросила прямо на обочину, понадеявшись, что в дороге отыщет что-нибудь получше. До места назначения они добрались через пару часов и сделали привал около покинутой хижины на месте бывшей рейдерской стоянки, обдумывая тактику. Вернее, обдумывал Дьякон, а Нора слушала его и давилась едой из своего ланчбокса, который все-таки упрямо взяла с собой. В отличие от неё, Дьякон поедал свои консервы с большим аппетитом, запивая чистой водой. — У меня два предложения — одно гениальное, другое альтернативно гениальное. Но для первого нам понадобилась бы Пайпер и мегафон, а для второго — огнемет. Ни того, ни другого у нас нет, так что сегодня ты у нас отвечаешь за тактику. — Я не знаю, — она пожала плечами. — Пойти и перестрелять всех по очереди? — Отличная идея, почему она сразу не пришла мне в голову? Она только вздохнула еще раз. Соревноваться с Дьяконом в идиотском сарказме было сейчас тем, чего ей бы хотелось меньше всего. Она швырнула недоеденный ланчбокс в костер и поднялась на ноги, легко подхватывая карабин. — Я все равно не голодна, так что пойду и начну, пожалуй. Он чуть не поперхнулся очередной ложкой. — Эй, меня-то подожди. — И долго еще? Не дожидаясь ответа, Нора пошла в сторону озера. — Жди здесь, ладно? Я не такая уж и бесполезная… — устало бросила она, не оборачиваясь. Ей хотелось поскорее закончить с этим. А потом отдохнуть, лечь на кровать в этой хижине и спать до самого рассвета, когда нужно будет идти обратно в Сенкчуари. Болотников поблизости не было, и она начала методично давить попадавшиеся ей по дороге кладки — ядовитая зеленая слизь стекала по её ботинкам, но сейчас это зрелище даже не вызвало у неё тошноты, как будто единственным чувством, которое ещё оставалось ей доступным, была головная боль. Она не услышала, как позади неё тихо плеснулась обманчиво гладкая вода, и, когда оттуда вынырнул взрослый болотник, Нора как раз заносила ногу над очередным яйцом. Став свидетелем свершившегося акта вандализма, существо с диким ревом помчалось в её сторону, и она попыталась отскочить, но зацепилась ногой за корень и свалилась в воду плашмя, неловко подвернув руку, все еще цепляющуюся за карабин. Здесь оказалось неожиданно глубоко, и она автоматически подгребла воду, собираясь вынырнуть, но внезапно передумала. Чужой выстрел из-под воды звучал глухо, еще глуше были следующие два, и спустя мгновение после последнего рядом с ней в воде оказался болотник, почти сразу переставая дергаться, только распространяя вокруг себя облака зеленоватой крови. Под водой все затупилось, и головная боль внезапно тоже отступила. Нора открыла глаза в мутной воде, пытаясь рассмотреть приближающееся темное дно, и отпустила рукоять карабина. «А тонуть — не так плохо, — подумала она. — Тихо и спокойно». Дьякон молодец, он постарается и сам сделает то, что просил Престон. А тот подыщет себе нового генерала, и всё у всех будет хорошо и без неё… Рывок за шиворот стремительно извлек её из воды и из этой сладкой мечты о забвении. Ей было уже все равно — оставаться там или вылезать на берег, куда её не слишком-то бережно выволок напарник, словно какую-то дохлую акулу. Она вяло пошевелилась и открыла глаза прежде, чем он успел накрыть её рот своим. Его лицо застыло в каких-то сантиметрах от её, и она только теперь смогла разглядеть выражение его глаз, хоть их и по-прежнему скрывали темные очки. Закат окрасил часть его щеки в нежно-розовый цвет, а обеспокоенные глаза, в уголках которых собралась паутина морщинок, даже сквозь стекла просвечивали глубокой синевой. «Красивый», — отстраненно подумала Нора, оценив зрелище так, как оценила бы вид свежескошенной лужайки или идеально выпеченного торта — без всяких эмоций. — Я же просила подождать, — слабо сказала она, и в этот момент ей показалось, что Дьякон в первый раз за все их путешествие рассердился. Такое экстраординарное событие вызвало даже улыбку на её губах, а потом головная боль вернулась, и все остальные притупившиеся было чувства снова навалились на неё — подвернутая рука, стертая нога, жжение на груди, неудобно налипшая мокрая одежда. И, наконец, отвратительный болотный запах, куда только что отправилось несколько трупов. Её взгляд упал на кладку омерзительно раздавленных яиц, и она сама позеленела в тон сочащейся из них слизи, а потом, кое-как отвернувшись в сторону, вытошнила грязной водой и недавним ланчбоксом. — Как в старые-добрые времена, — прокомментировал Дьякон, наконец выдохнув. Тем не менее, он помог ей подняться на ноги и даже протянул ей платок из своего кармана, абсолютно мокрый. — Хорошо, что у меня желудок не такой слабый, как у тебя, — его настроение приходило в норму очень быстро. — Помню твои встречи с Хэнкоком, твое лицо надо было снимать на камеру и отправлять Братству Стали, в отдел рекламы, для расклеивания плакатов по пустоши. «Естественное отвращение человека при виде населяющих Содружество существ»… — Меня никогда не тошнило от вида Хэнкока… — простонала она. — Может быть, но у тебя всегда такой вид, как будто ты собираешься это сделать. — Меня сейчас от твоих разговоров опять стошнит, — пригрозила Нора, и тут же поняла, что собственный организм воспринял угрозу как указание, и вывернулась из поддерживающих рук Дьякона, упав на колени. Сделав еще несколько остроумных замечаний по поводу её вечных порывов к тошноте, он доволок её до места прежней стоянки, где в потухшем костре все еще валялся обгорелый ланчбокс. — Нам нужно уничтожить оставшихся болотников, — выдавила Нора, стуча зубами от нахлынувшего холода. — Не люблю повторяться, но, кажется, я уже говорил, что у тебя совсем тормозов нет? — поинтересовался Дьякон, отвернувшись к костру и снова пытаясь его разжечь. С него самого ручьем текла вода. — Так вот. В прошлый раз я это говорил в положительном ключе. А теперь я начинаю сомневаться в твоем психическом здоровье. Я надеюсь, что это в самом деле не от моего пения, потому что, сама понимаешь, не люблю наступать на горло песне, когда она рвется наружу… — У тебя одежда сухая есть? — перебила она. Он слегка повернулся в её сторону. — Есть, но далеко. — Я могу сама вытащить её из твоего рюкзака, — она раздраженно закатила глаза. — Говоря «далеко», я имел в виду, не в рюкзаке… Нора даже перестала трястись и уставилась на него неверяще: — А где же она? — В зарослях диких мутафруктов в паре миль отсюда, — глухо ответил Дьякон, стягивая с себя мокрую куртку. — Эй, не сердись. Ты же сама сказала, чтобы я избавился от пары-тройки ненужных костюмов… Нора смотрела на него ненавидящим взглядом, вспоминая, как хорошо и спокойно было тонуть в том озере. Эта мысль заставила её вспомнить еще об одной вещи, и она с внезапным испугом, леденящим даже сильнее, чем вечерний ветер сквозь промокшую одежду, провела рукой по шее и поняла, что цепочка с кольцом Нейта слетела во время её битвы с болотником (если падание в воду, конечно, можно было так назвать). С трудом осознавая, что именно она собирается делать, она стремительно подскочила на ноги и ринулась в сторону озера, судорожно пытаясь вспомнить, откуда её вытаскивал Дьякон. Он догнал Нору в два шага и вцепился в её плечо. — Стой, ну прости меня, прости, — почти испуганно пробормотал он. — Я не думал, что… Нора еще несколько раз попыталась дернуться, но, осознав, что все равно кольца уже обратно не вернешь, вздохнула и позволила увести себя обратно и усадить на продавленное кресло у огня, которое моментально промокло под её одеждой. — Ты тут совершенно не при чем, — сказала она, тупо глядя на желто-красные язычки пламени, беспорядочно плясавшие перед ней. — Я потеряла одну вещь… очень важную. Там, в озере… — Когда ты решила утопиться? — тактично добавил Дьякон. — Когда я споткнулась и упала, — буркнула Нора, всем своим видом показывая, что разговор закончен. Периодически бдительно оглядываясь на неё, Дьякон вытащил из кармана своих джинсов отмычку и полез ковырять замок на небольшом сундучке, незаметно примостившимся в зарослях около крыльца хижины. — О, паяльная лампа — может, возьмем с собой, подарим Валентайну на день рождения? Кстати, он же может праздновать его два раза в год, очень удобно, не так ли? Нора, а когда у тебя день рождения? — Не надо со мной разговаривать только для того, чтобы убедиться, что я никуда не ушла, — трагическим тоном отозвалась она. — Вообще-то мне в самом деле интересно… Но ладно, если не хочешь говорить, то придется отдать тебе это сейчас. С днем рожденья, Нора! Он осторожно положил какой-то сверток на край её кресла, в котором она скорчилась, поджав под себя ноги. — Вообще-то мне и так уже неплохо… — Надо переодеться, — строго сказал Дьякон. — Хватит валять дурака, это моя привилегия. Ворча так, как будто ей в самом деле больше двухсот лет, Нора, с трудом слезла со своего кресла, взяла сверток, оказавшийся потертым, но не слишком грязным зеленым платьем в горошек (двести лет назад она такое ни за что бы не надела — такой зеленый оттенок ужасно смотрелся с её прозрачной светлой кожей), отошла в сторону. Несколько раз покосилась на Дьякона — не смотрит ли? — но он был совершенно увлечен поисками чего-то в своем рюкзаке. Отвернувшись от него, она поспешно стянула с себя всё, включая мокрое белье, а потом стала натягивать на себя платье, которое упорно сопротивлялось — сначала оказалось, что надо расстегнуть пуговицы, потом оно оказалось надето задом наперед, а тонкая юбка слегка прилипала к еще мокрым ногам, которые еще не успели высохнуть. Наконец платье оказалось покорено, и она, совершенно измученная, подошла к костру и села совсем рядом с огнем. Ей казалось, что она никогда в жизни не согреется. Несмотря на теплый вечер, жаркий костер и сухую одежду, её продолжало трясти, а руки, которыми она обняла себя, казались совершенно ледяными. Нора с тоской подумала, что наверняка подхватила какую-то болезнь, с которой её довоенная иммунная система справиться не в состоянии. А последнее напоминание о Нейте осталось на дне пруда. Дьякон передал ей бутылку воды, и она тщательно прополоскала рот и горло, а потом выпила оставшееся, надеясь, что это уймет тошноту. — А это платье очень гармонирует с цветом твоего лица, — радостно сообщил он, и она автоматически ответила «спасибо», а через мгновение поняла, что это был вовсе не комплимент. Солнце село, принося рассвет на другой конец разрушенного войной земного шара, и темнота прокралась так быстро, как будто кто-то нажал на выключатель. Нора продолжала таращиться на огонь, иногда вздрагивая от волны озноба; Дьякон как ни в чем не бывало стащил с себя рубашку и повесил её на импровизированную сушилку из прутьев около костра. Рядом сохли его кеды. С явным удовольствием он вытянул к огню босые ноги, распечатал бутылку нюка-колы. — О, я знаю, что нам надо сделать. Рассказывать страшные истории. Обожаю довоенные страшные истории, они такие идиотские, например, про жёлтое пятно… Или там было красное пятно? Или чёрное? Нора мрачно молчала. — Пока ты вспоминаешь, я первый начну, можно? Однажды одна девочка — кстати, её звали Нора, — шла по кладбищу с дробовиком. И тут ей навстречу из могилы вылезает гуль и говорит: Генерал, еще одно поселе… Ладно, ладно, не смотри на меня так, у меня есть кое-что получше. Хочешь, про мутафруктов-убийц расскажу? Однажды одна девочка — кстати, её тоже звали Нора, удивительное совпадение, — шла из школы домой, но решила сократить дорогу и пойти через поле, на котором росли мутафрукты… В голове гудело, а Нора вдруг вспомнила, как у неё грозились отобрать гёрлскаутский значок, когда она закатила скандал во время похода их группы в лес, отказавшись помогать разжигать костер. Родители настаивали, чтобы она ходила на эти собрания, считая, что там ей привьют нужные ценности. Нора их ненавидела, но послушно посещала, зная, что в случае её отказа родители найдут ей новое развлечение — например, игру на флейте, которую когда-то изучала её мама, игравшая в школьном оркестре и очень гордившаяся этим. Поход в лес был ужасен, начиная с поездки на автобусе, где их заставляли петь дурацкие песни по дороге, и где пахло потом и еще чем-то грязным, чего она не могла определить. Она забыла в автобусе свой сачок для ловли бабочек. В лесу она быстро испачкала свои новые форменные ботиночки, а голые ноги, защищенные только бежевыми летними шортами, были моментально искусаны комарами. К вечеру руководитель отряда попыталась разжечь костер с помощью сырых веток. Нора сидела на бревне, мрачно расчесывая зудящие укусы, и поедала зефир, приготовленный для того, чтобы поджаривать его на костре. «Мисс, как насчет того, чтобы тоже принять участие в нашей деятельности?» — спросила она — как же её звали, миссис Томпсон? а может, Симпсон? Нора с трудом вспомнила её фамилию, но зато перед ней, как живое, стояло её вытянутое укоряющее лицо, и в голове звенел её чересчур высокий голос, которым она всегда говорила излишне высокопарно. Нора тогда подняла с земли первую попавшуюся доску и кинула её в только-только начинавший разгораться костер, который сразу же рассыпался и погас. А потом вожатая звонила родителям, и мама сказала с надрывом в голосе — хорошо, не хочешь, не ходи больше, не ходи вообще никуда. Ей кажется, что скажи кто-нибудь такое сейчас — и она умрет прямо на месте, растворится в пустынном пространстве ненужности, как эта пыль над дорогами Содружества. — …но у девочки был один хороший друг, и никто не знал, как его зовут, может быть, даже он сам, и, когда кровожадные мутафрукты уже обвивали вокруг неё свои зловещие корни, появился он и поджег поле из огнемета. Никто из них не выжил, зато поселение было спасено, в целом… Нора снова прикоснулась к груди, к тому месту, где раньше на цепочке болталось кольцо. Чувство утраты заставляло её ощущать себя какой-то отупевшей. — Я спать хочу, — сказала она, и ей захотелось заплакать. — Ты уверена, что уснешь после всех этих ужасов, которые я тебе наговорил? — преувеличенно обеспокоенно спросил Дьякон, но она уже встала и, пошатываясь, пошла в хижину. Её не волновало, насколько грязна эта постель, и какие заразные люди спали на ней до неё. Она просто забралась в неё и сжалась в клубок. — Отлично, буду охранять твой сон, — донеслось с улицы, и она крепче зажмурила глаза, как будто это могло помочь ей скорее уснуть и перестать слышать эту чепуху. Нора натянула на голову одеяло, выкрутила громкость воспроизведения своего пип-боя на самую минимальную и включила запись, на которой её муж передает ей привет из далёкого прошлого. «Привет, зайка», — говорит Нейт из слегка дребезжащих динамиков, и она застывает у входа в разрушенную детскую с пустой колыбелькой, не в силах разрыдаться, беззвучно шепча его имя, отправляя его имя в далекое прошлое по радиоволнам отчаяния. Туда, где рыболовные снасти, торчащие из окон соседской машины, в ожидании поездки на озеро; собака с блестящей шелковой шкурой, уставшая на солнцепеке; холодный лимонад в запотевшем стакане. А она сама идет по супермаркету, и на ней — платье, купленное в последний визит в Бостон. Синего цвета, который ей так идёт. В этом красивом синем платье она катит тележку по пустому сумермаркету, удивляясь, куда все подевались. Не было ни продавцов, ни охранников, она набирает продуктов и, пожимая плечами, сама упаковывает их в пакеты — на стенке висит табло: «ТОЛЬКО СЕГОДНЯ! БЕСПЛАТНАЯ РАСПРОДАЖА!», хотя это словосочетание кажется ей немного нелепым. На улице никуда не торопится ни одной машины, а сосед бросил свою драгоценную газонокосилку, не доделав до конца лужайку. Его жена не сидит на веранде со стаканом для сока, в которое налито вино — ей обычно не получается обмануть никого, кроме своего мужа; только у двери её собственного дома качается Кодсворт на тяге своего реактивного двигателя. — А почему вы не вместе со всеми, мэм? — со сдержанным удивлением вопрошает он. — А где же все? — удивляется Нора, но не получает ответа. Дом наполнен громогласным ревом телевизора, и она спешит к нему, уронив на пол все продукты, чтобы сделать потише. А потом застывает, увидев на экране улыбающегося Нейта на фоне космической ракеты. — Сегодня тот день, когда человечество отправляется осваивать новые горизонты, — жизнерадостно вещает диктор за кадром. — Наше будущее — в колонизации Марса. Изображение пошатывается, а потом внезапно перестает дергаться, застывает неподвижно в одном ракурсе, как будто кто-то, держащий камеру, закрепил её. — С вами были утренние новости, и это — наш последний эфир в истории Земли, — говорит ведущий, улыбаясь в сторону камеры, а потом напяливает на себя космический шлем и машет рукой. Толпа людей; её взгляд высвечивает Нейта с Шоном на руках из всей этой толпы, притягивает камеру ближе к нему. Он смотрит прямо на неё, и как будто хочет что-то сказать — она пытается прочесть по губам, что это — прости меня? забудь меня? — а потом исчезает в ракете, и её двигатель взрывается светом ста солнц, бьет пространство атомной волной. Свет от телевизора слишком ярок — а может, это просто у неё в глазах режет, и в них взрываются слезами обида, страх, непонимание. — Вы же забыли меня, — Нора ударяет по застывшему просьбой ожидать телевизору в ужасе и отчаянии, — как вы могли меня здесь оставить? Нейт! — Нора… — Как ты мог, как ты мог? — Нора, — повторяет чужой, незнакомый голос, не Нейта, и чужое, незнакомое прикосновение к её горячему, как радиатор, плечу, будит её, и она открывает глаза, и в ужасе смотрит на кого-то такого же чужого, с незнакомым выражением глаз, вокруг которых собрались усталые морщинки, и уже хочет закричать, а потом понимает, что это Дьякон. Просто без очков.  — Ты кричала во сне, — шепчет он, и она проводит рукой по покрытому испариной лбу: — Мне так плохо. Кажется, я заболела… Чувство одиночества и умопомрачающего страха все еще накрывает её, как эти волны от атомного взрыва, пронесшиеся над её головой, когда их опускали в Убежище, и она прижимается к руке Дьякона, цепляется за неё так, как будто он был веткой, за которую она ухватилась, падая в пропасть. — Который час, — хрипло спрашивает она, и он тихо отвечает, тоже со внезапной хрипотой в голосе: — Половина второго. Ты недолго спала. Под его рукой её щека пылает яростным огнем, и он, помедлив, прикладывает прохладную ладонь к её лбу. Она внезапно вздрагивает: — Не трогай меня, пожалуйста. Он моментально убирает обе руки, пожимает плечами, как будто совершенно не задетый. — Что-нибудь тебе принести? Жир болотника, печень супермутанта? Шкуру яо-гая? Прости, я в основном специализируюсь по народным методам лечения, не доверяю всем этим антибиотикам, тем более, их уже и нет… — Не надо мне ничего, — говорит она и начинает рыдать, заглушая безутешный рев в грязной подушке, но он не уходит, остается рядом. — Мне кажется, я умру и попаду в ад, — глухо доносится из подушки, и первое, что крутится на языке — это «мы уже там», но вместо этого Дьякон осторожно присаживается на край её постели, старательно не прикасаясь к плачущей Норе. — Почему ты так думаешь? — спокойно спрашивает он, вглядываясь в темноту пустой хижины. — Потому, что мой муж… Нейт… Её голос стал совсем неразборчивым, и, когда он наклонился к ней, она почти выкрикнула: — Я плохая, совсем ужасная… Это я должна была там умереть в криокапсуле, это у меня должен был быть Шон на руках, а я плохая мать, я боялась, что уроню… А теперь… мир возвращает справедливость, и я теперь умру, я уже давно знаю, что умираю, только не хотела этого понимать… у меня уже неделю ужасно болит голова, и на кольцо аллергия, я знаю, это какая-то болезнь, но док Каррингтон мне сказал, что я в порядке, значит, никто не знает, что это… А вдруг я умру и встречу Нейта, но я не знаю… не знаю, что я ему скажу, ведь я даже и не пыталась найти нашего сына-а! Последнее слово затерялось в рыданиях, и Дьякон застыл, пораженный этой внезапной исповедью. Роль исповедника-утешителя давалась ему плохо, несмотря на его прозвище, и он счел за лучшее промолчать. Нора несла еще какой-то несвязный бред, захлебываясь потоками слов, которые иногда сбивались в редкостную бессмыслицу — то вдруг начинала вспоминать какую-то соседку, из дома которой она стащила красивую статуэтку, когда её собака испортила её цветы, и спрятала её у себя, и потом пожалела и всё хотела вернуть, но не успела; то вспоминала, как плакал Шон, а она злилась на него, что он не дает ей спать; и злилась на Нейта, что он мало ей помогает; и на свою несостоявшуюся карьеру адвоката, и на то, что он, Дьякон, бесит её своей болтовней, а ведь он такой хороший и без него она бы давно умерла, и он даже спас её от радтараканов, а она ведь так боится радтараканов; а под конец вспомнила про Престона, который просил, чтобы она расчистила новое место для поселения, а ей совсем не хочется это делать, а ведь он тоже сделал для неё что-то хорошее. Что-то было совершеннейшей чепухой, что-то не имело смысла, но и этот ручеек поредел и засох, как и её слезы. — Я предательница, от меня нет никакой пользы, — патетично заканчивает она и умолкает. Он все еще не шевелится, и ей даже кажется на секунду, что он давно встал и ушел, так недвижно он сидит на её кровати. Только слегка оторвавшись от подушки и повернув голову в его сторону, она, украдкой вытерев нос о покрывало, убеждается, что он еще там. — Так… тебя волнует, что Престон расстроится, если мы не разберемся с новым поселением? — прокашлявшись, задает Дьякон самый идиотский из всех возможных вопросов. Он не умеет утешать, но Нора об этом и так знала. Но вопрос Дьякона волшебным образом скидывает последнюю кошмарную пелену этого сна, и ей теперь становится немного стыдно за всю эту проникновенную речь. Она закрывает опухшие от слез глаза. — Я ведь пообещала. Дьякон хмыкает в темноте: — Утро вечера мудренее, так, кажется, принято говорить? Спи, Симпатяга. Здесь всего одна кровать, и Дьякон намерен снова идти к костру, но ей не хочется оставаться одной. Она боится, что уснет, и снова провалится в этот сон про пустой супермаркет и людей, оставивших её на Земле. — Посиди со мной? А то… от твоих историй про мутафрукты-убийцы мне немного не по себе, — выдавливает Нора, и, кажется, Дьякон одобрительно усмехается, услышав её вранье, пусть и такое неумелое. — Можешь даже рассказать что-нибудь… только не страшное, — расщедривается она. — Сказку на ночь? — Ага. Он на секунду задумывается. — Жила-была одна принцесса… — И звали её Нора, — бесцеремонно вставляет она. — Если будешь перебивать и портить мою историю, то не буду рассказывать… Итак, жила-была одна принцесса, и звали её Престон. Нора стонет и снова утыкается в подушку. — Это даже не женское имя… — Это же сказка! — справедливо возмущается Дьякон. — Тем не менее, родители были жестоки и дали ей такое имя. Они хотели сына. К тому же, это была не то чтобы очень важная принцесса, так, младшая дочь третьего претендента в очереди на престол… — Дьякон, — Нора снова переворачивается, смотрит на него обеспокоенно, — мы ведь тут костер жжем, а вдруг на нас кто-нибудь выйдет, там же еще эти… болотники, а еще гули рядом… — Ну что ты за человек за такой, — вздыхает он. — Гули сожрут болотников, а супермутанты сожрут яйца болотников. А потом выйдет король болотников и убьет супермутантов. А принцесса Престон сделает его своим генералом и захватит отцовский престол, перебив остальных желающих. А потом они поженятся и объединят королевства людей и болотников, и воцарятся счастье и мир. — Но… — Нора, не люблю хвастаться, но с тобой лучший агент Подземки, победитель радтараканов и лучший друг Когтей Смерти. А еще брат яо-гуаев и хороший приятель одного противного робота-бармена… Она поняла, что еще одно замечание вызовет у него новый поток бессмыслицы, и просто тихо лежала, улыбаясь. Она все равно недавно собралась тонуть в грязном пруду, так чего теперь бояться смерти от лап гулей, или разваливающихся карабинов супермутантов. — Дьякон… — Нора все равно не хочет, чтобы он уходил, и боится, что, если она будет молчать, то он это сделает. — М-м? — откликнулся он и повернулся в её сторону. Лунный свет скользнул в щель стены рейдерской хижины, выхватывая его лицо, и ей стало стыдно — таким усталым оно было, и без очков он казался гораздо старше, чем в них. Особенно, когда воздерживался от дурацких разглагольствований, как школьник. — А ты на меня разозлился, когда вытаскивал из болота? — Когда ты решила там утопиться? — он как будто намеренно повторил эту фразу, и Нора вздохнула. — Прости, я… не хотела. У меня так болела голова… — Если бы каждый человек, у которого болит голова, решал бы топиться, то до ядерного армаггедона человечество бы не дотянуло, — поучительно сказал Дьякон. — Но ты рассердился. Он непривычно-усталым движением провел по лицу, как будто пытаясь стереть с него это выражение, стереть всякое выражение. Не получилось, как и скрыться за улыбкой, и за очками — ведь он оставил их там, у костра. — Что, Нора, я такой отвратительный, что лучше сдохнуть, чем со мной путешествовать? — выпаливает он, и она чуть приоткрывает рот, а потом подтягивается, пытаясь привстать на кровати. Он не смотрит на неё, и даже не двигается, все еще застыв в этой позе, подпирая руками голову. — Я вовсе этого не имела в виду… — Да? Ну спасибо, что сказала мне это сейчас, а то я бы так и оставался в неведении, особенно, если бы не увидел, куда именно ты плюхнулась. — Ты совсем не отвратительный, — шепчет Нора, немного пораженная — кто бы мог подумать, что у Дьякона, такого хвастливого и самодовольного, такого раздражающего, могут быть подобные… человеческие мысли. И снова она вспоминает этот сон, как все оставили её на пустой планете, и смотрит на Дьякона, ссутулившегося рядом на кровати, и внезапно её, как той ядерной вспышкой, озаряет — а вдруг и для него она стала бы, как её Нейт из сна. Ушедшей, не попрощавшись… Неужели ему бы её не хватало, и она важнее, чем просто еще одна история-нить на катушке вранья? Её волосы все еще слегка влажные, а от Дьякона пахнет тиной и озёрной водой, как и от неё, но она все равно перебирается поближе к нему, обхватывает его сзади за плечи, осторожно кладет голову на его плечо: — Совсем ты не отвратительный, — совсем тихо повторяет она. — Ты не уйдешь? — Не уйду. В тишине звучит приглушенное громыхание откуда-то с востока — вышка супермутантов, отстраненно думает Нора, — и вдруг он оборачивается к ней, так медленно, и почти боязливо целует её в щеку, и на неё волнами атомного взрыва накатывает непереносимая нежность, и все, что она хочет — гладить его по голове, как будто утешая, ведь не она одна тут нуждается в утешении, в конце концов — ей раньше часто говорили, что она эгоистка, и, вероятно, были правы, иначе она поняла бы это еще раньше. Он целует её, как сумасшедший, теперь уже в губы, поняв, что сопротивления не будет, и она едва успевает отвечать на эти поцелуи, а потом сама мягко тянет его к себе, медленно опускаясь на спину. Сердцебиение эхом отдается в её голове, которая еще кружится от слабости, — а может, и не только от неё, — и ей просто хочется быть рядом, сокращать дистанцию, пока её вовсе не останется. От появлявшихся в процессе боязливых мыслей про кровать, не способную похвастаться чистотой, не остается ни следа, когда он зависает сверху и проводит руками по её горячему бедру, сминая тонкое платье, вопросительно смотрит ей в лицо, а она слегка закусывает губу и кивает — да, конечно, сейчас и навсегда, — и он снова целует её, томительно-медленно и уже с какой-то торжественностью, как будто скрепляя клятву, договор о вечной жизни или, возможно, немедленной смерти; и она совершенно не понимает, откуда берется вся эта чепуха в её голове, странные обрывки мыслей; и разве так уж важны все эти холодные лимонады в стеклянном запотевшем стакане в жаркий полдень, и разноцветная яркость зонтиков, нависающих над шезлонгами, откидывающих тень на золотой песок пляжа; фартуки с котятами и горячий кофе; идеально завитые волосы, запах тыквенного пирога и фруктового пунша зимним вечером; ночные кинопоказы, на которых всё равно никто не смотрит фильмы; звёзды и полосы, семейные ужины с индейкой; и необходимость ходить в школу с понедельника; и ведь у них никогда больше не будет понедельников, а одно только вечное воскресенье, которое, как и полагается воскресенью, немного грустное и навевает мысли о конце; но зато дышать вдруг так легко, хотя и приходится хватать ртом воздух, когда дистанция сокращается до минус бесконечности, и вдох оборачивается стоном, протяжным всхлипом, и он судорожно прижимает её ближе к себе, хотя, казалось бы, куда еще ближе, и, казалось бы, такая мелочь — синий взгляд пока ещё не родных, незнакомых глаз, тихий шепот у уха, — и она так хочет стонать еще громче, от душераздирающей радости и возрастающей тоски — от того, что всё когда-то кончается, даже в том мире, где всё кончилось уже давным-давно, и он качает её на себе, как в колыбели, успокаивая и распаляя одновременно, и она жаркая, как печка, а внутри еще жарче, как в сердце планеты, по которой проносятся радиоактивные ураганы, и всем своим влажным жаром принимает его, целиком, со всеми его дурацкими рассказами, усталыми глазами, ускоряющимися движениями, неровными вдохами-выдохами. Кровать на бывшей рейдерской стоянке сделана неумело, наспех, и финальная серия толчков заставляет сухое дерево простонать еще громче, чем хотелось самой Норе, и треснувшая ножка опрокидывает их на пыльный пол вместе с матрасом. Она не в силах пошевелиться, только хватает ртом новую порцию кислорода, а он больно ударился локтем, но как будто и не замечает. Нора обмякает на нем сверху, нежно целует в висок, по которому катятся соленые капли пота. — Ты в порядке? — прокашлявшись, спросил он — чуть ли не смущенно, что, с учетом произошедшего, несколько запоздалая эмоция. Нежность Норы выливается в череду осторожных поцелуев — от виска к краю его тонких губ, но от его поцелуя она уворачивается с загадочной улыбкой. — Голова кружится, — признается она. — Но мне хорошо. А ты? Он встает, поднимая за собой и Нору — она едва держится на ногах, и в этом лунном свете её лицо белее бумаги. Один беглый взгляд на каркас показал, что досыпать остаток ночи ей придется на полу, на матрасе. — Я-то отделался легким испугом, может, еще переломом… эээ, ребра, но вот твоя кровать, кажется, пала невинной жертвой, причем пала в буквальном смысле… прости. — Всё когда-нибудь ломается, — замечает Нора, и ей снова становится немного тоскливо. Дьякон стаскивает матрас на пол, укрывает Нору тонким одеялом. — А ты? — повторяет она. Он одним быстрым движением натягивает свои брюки, подхватывает с пола всё еще немного влажную рубашку. — Я сейчас вернусь, не волнуйся. Он говорит так серьезно, и смотрит так серьезно, что ей даже становится немного не по себе, но все равно она быстро засыпает, и до утра ей снится только что-то очень приятное, от чего она улыбается во сне. Она проснулась от того, что солнце настойчиво било ей в лицо, и, недовольно поморщившись, перевернулась на другой бок. Она уже давно отвыкла просыпаться рядом с кем-то, поэтому сначала не сразу поняла, что чего-то не хватает. Какое-то гнетущее чувство зажало её голову в тиски, и Нора прикрыла глаза, пытаясь заставить сердце биться не так тревожно. Дьякон обещал прийти к ней ночью, но не пришел — наверное, подумала Нора, он решил, что это как раз самый подходящий момент для того, чтобы врубить свой стелс-бой и свалить, как давно грозился. «Ну и ладно», — решила она. Но эта мысль все равно наполнила её тоскливостью. В том же отвратительном зеленом платье, которое Дьякон откопал вчера для неё в сундуке, и со своим классическим кислым выражением лица, как нельзя лучше подходившем к нему, Нора вышла на улицу, и первым, что она увидела, был костер с еще тлеющими углями. С минуту она просто молча смотрела на него, только отметив, что рядом с ним еще стоит дьяконовский рюкзак. Повешенные на перекладину крыльца вещи почти совсем высохли, и она уже потянулась за своими джинсами, намереваясь надеть их и поскорее уйти отсюда, когда из-за угла дома высунулся Дьякон, что-то осторожно держа в руках. На нем снова была его темные очки. — Доброе утро, — сдержанно сказала Нора, помедлив на пороге, и легкая ухмылочка, с которой он оглядел её в этом зеленом платье — теперь уже при свете дня, во всей его ужасности, — исчезла моментально. — Я принёс завтрак, — сказал он, демонстрируя ей здоровенное яйцо. Она приподняла брови, стараясь не показывать своего облегчения: — Что это? — Между прочим, для некоторых жителей Даймонд-сити вполне себе деликатес… Разве тебе никогда не хотелось попробовать яичницу из Когтя Смерти? — А я думала, что они твои друзья… — Иногда приходится жертвовать одним другом, чтобы спасти другого, — глубокомысленно заявил Дьякон и, как ни в чём не бывало, уселся рядом с костром, брякнув на угли сковородку. — Кстати, не передашь ли мне куртку, что-то тут стало слишком свежо, не находишь? — Тут жарко, — возразила Нора, но всё равно, пожав плечами, взяла дьяконовскую куртку и хотела уже бросить к нему в руки, но он как раз был занял расколупыванием яйца, и она подошла ближе, чтобы накинуть её на его плечи. — Я думала, что ты меня бросил, — тихо сказала она, опускаясь рядом и глядя, как он ловко орудует ножом, пробивая твердую скорлупу. Его руки на секунду дрогнули, но он все равно аккуратно вылил содержимое яйца в зашкворчавшую сковородку. — Я тебя никогда не брошу, — пообещал Дьякон, и повернулся к ней, собираясь поцеловать и тем самым разрешить напряженность, в которой пребывал, сидя в одиночестве у костра, всю ночь и часть этого утра, когда он уже в самом деле несколько раз порывался исполнить свою давнюю фантазию о стелс-бое, представляя, как Нора проснется и сделает вид, что ничего не было, или скажет, что это была ошибка и попросит больше об этом не вспоминать, или начнет оправдываться: «Прости, Дьякон, я вчера так плохо себя чувствовала, совершенно себя не контролировала, сначала чуть не утопилась, потом тебя поцеловала, и неизвестно, что было хуже». Куртка, накинутая на плечи, упала на землю, и он автоматически проследил за направлением её взгляда и тоже посмотрел вниз, на вылетевшую из его кармана тонкую серебряную цепочку с блестящим ободком кольца на нем. — О, — коротко выдохнула она, а потом набрала воздуха, как будто собираясь что-то сказать, но так его и не выпустила. Дьякон пошевелил сковородку. Проклятый маленький коготь еще даже не начал разогреваться, и он даже не мог сказать «Кушать подано, мэм», изображая Кодсворта. — Где ты его взял? — наконец спросила Нора, все еще не прикасаясь к кольцу. — Ты его… нашел? Или… Он пожал плечами. — Может быть, нашел. Может быть, героически нырнул за ним в озеро. А может, совершенно случайно снял его с твоей шеи, пока вытаскивал на берег, и оно как-то неожиданно оказалось в моём кармане, а потом я про него забыл, но, если бы ты мне напомнила, я бы обязательно… Она сгребла кольцо вместе с цепочкой, сжала его в руке. Поднялась на ноги. — Я сказала вчера, что потеряла кое-что очень дорогое, и не говори, что не помнишь, — сказала она несколько напряженным тоном, не зная, то ли ей рыдать, то ли сердиться. Дьякон сам надел на себя свою куртку, криво улыбнулся. Выпрямился, посмотрел на небо: — Хм, облака летят низко. Кажется, это к новому поселению. А вот ты обрела своё самое дорогое, я тебе больше не нужен, верно? Давай, поцелуй меня на прощание, произнеси мой код стирания личности, и я врублю свой стелс-бой и ты больше никогда меня не увидишь. Настоящая сцена из довоенной мелодрамы, наверняка ты такие любила когда-то, да? — Что за чушь ты несешь, — вспылила Нора. — Оставь меня в покое, пожалуйста. — И ты даже не дашь мне съесть эту превосходную яичницу? — не унимался он. В глазах у неё потемнело от ярости, она наклонилась и впечатала поцелуй в слегка уколовшую её щеку Дьякона. Он слегка приоткрыл рот, и она посмотрела на его тонкие губы, вспомнив вдруг, как бережно они касались её этой ночью, но все равно процедила сквозь зубы: — «Никому не верь». Доволен? Она отвернулась и даже не посмотрела, в самом деле включил ли он стелс-бой или нет. Но в этот раз она была совершенно уверена в одном — теперь-то он не соврал, и она его больше никогда не увидит. «И отлично», — подумала она. Гнетущее чувство, скопившееся с утра, разлилось по всему её телу, как чернила в прозрачной воде, затуманив её. И снова почувствовала укол вины, когда в голове промелькнула мысль о том, что было бы неплохо, если кольцо в самом деле утонуло бы в озере.

***

Норе казалось, что в одиночку одолеть супермутантов, гулей и оставшихся болотников — совершенно непосильная задача, но, пройдясь по окрестностям, обнаружила, что избавляться особенно и не от кого. Ночью у супермутантов на вышке что-то взорвалось, и на звук прибежали гули — по крайней мере, повсюду были трупы и тех, и других. Вокруг периметра важно кружил Мистер Храбрец, уже с отключенным боевым режимом. На вооруженную карабином Нору, который она позаимствовала у одного из бывших хозяев вышки, он не обратил никакого внимания, и она попыталась соорудить радиомаяк, как просил Престон, но у неё всё валилось из рук. В итоге она сердито свалила собранные для радиомаяка предметы в одну кучу и, внимательно сверяясь с картой в наручном компьютере, отправилась обратно в Сенкчуари, размышляя, что для строительства маяка Престон может послать кого-то, кто в этом соображает побольше, чем дипломированный адвокат. Дорога до минитменской базы показалась ей длинней в три раза, когда Дьякон не шатался поблизости, развлекая её своими разговорами. Оказалось, что не так-то просто насладиться тишиной, когда эта тишина заползает под кожу. Нора даже стала напевать что-то себе под нос, а потом включила радио Даймонд-сити. Впрочем, тишина пустошей обманчива, и ей пришлось убегать от гнуса, пытаться застрелить привязавшегося к ней кротокрыса, и убить бедного рад-оленя, которого она от неожиданности приняла за какое-то опасное существо, продираясь по лесу. Раненый рад-олень пронзительно кричал, упав на землю с простреленным брюхом, из которого на землю вываливались дымящиеся внутренности, и Нора подошла к нему, как заколдованная. — Прости, прости, — прошептала Нора с ужасом, и, зажмурилась, выпустила в него остаток пуль из карабина, чтобы он, наконец, затих. Выстрелы заглушали его крики, и, когда она остановилась, то поняла, что рад-олень уже давно перестал кричать, и еще — что все пули от карабина она только что истратила, а те, которые были подобраны по дороге, к нему всё равно не подходят. Она уселась на корточки рядом с убитым животным, обхватила себя за колени и посмотрела на небо, как до этого смотрел Дьякон. Облака действительно летали низко, но она не помнила, к чему это. Кажется, до войны это значило, что будет дождь — а здесь это могло означать что угодно, хоть линьку яо-гаев, хоть ураган из старых консервных банок. У оленя была свалявшаяся рыжая шерсть, и она бы побрезговала прикасаться к нему в любой другой раз, но сейчас почти бездумно протянула руку и провела по ней, поглаживая животное по спине, как будто утешая. В конце концов, может, низкие облака — это знак того, что время умирать. Она просидела так некоторое время, погруженная в размышления, и поднялась на ноги, отбросив в сторону ставший ненужным карабин. Оставался пистолет, но Нора твердо решила, что не будет больше стрелять, ни в кого. Впрочем, ей повезло, и остаток дороги до Сенкчуари был относительно спокоен, только почти у самого поселения ей в ноги бросилась собака, в которой она не сразу признала ту самую псину, на которую наткнулась в свой самый первый день, еще до того, как встретила Престона. Тогда она с визгом погнала её прочь, боясь, что та нанесет на неё блох, а то и чего похуже, но сейчас дала ей себя обнюхать, а потом обернулась и увидела, что собака идёт за ней, — с опаской и на отдалении, как будто в любой момент ожидает подвоха, удара камнем или просто пинка. — Как тебя зовут? — спросила у неё Нора. — Никак, да? Она завиляла хвостом и залаяла. — Ладно, пойдем. Хотя я не умею давать имена, я вообще ничего не умею. Но тебе оно не так и нужно, да? Собака снова залаяла — ей показалось, что согласно. Со своим новым бессловесным спутником и без оружия к вечеру она пришла в поселение, и Престон, посмотрев на её лицо, сразу подумал, что что-то случилось. Он вежливо поинтересовался, что произошло, и сообщил, что передатчик сигнала так и не заработал. — Откровенно говоря, я не умею делать радиомаяки, Престон, — спокойно сказала Нора. — Но место расчищено. Супермутанты убили гулей, а гулей убили болотники… Она вспомнила продолжение, про принцессу и короля, и чуть не рассмеялась, но эта мысль опять заставила её подумать о Дьяконе, которого она весь день старательно гнала из головы, и улыбка превратилась в кислую гримасу. Престон смотрел на неё с некоторой опаской, наверняка думая, что она опять приняла какие-то странные таблетки. — Ты пошлешь кого-нибудь туда вместо меня, правда? Я так устала. — Конечно, генерал, — с достоинством откликнулся минитмен. — Вы проделали долгий путь. Старый полуразрушенный дом, в котором было столько всяких напоминаний, сейчас заставил её с раздражением оглядываться — потолок дырявый, и сквозь него капает вода, пол весь в разводах, с которыми Кодсворт так и не справился, телевизор в вечном ожидании, прямо как в её сне, про ракету и Нейта, и она падает на свою кровать, слишком большую для одного, и думает, как оно всё вышло — и поселение снова полно людей, и у Престона — неизгладимый оптимизм и вера в будущее, и все вокруг, кажется, снова обрели надежду — как будто бы благодаря ей, но ведь она не делала ничего такого, за что её можно было бы благодарить, и никогда не была одна, всегда ей кто-то помогал, а она, скорее, только мешала… И как странно, что она чувствует себя так же тоскливо и одиноко, как в том сне, когда её оставили на Земле, ведь покинул её только один человек, и то она сама его прогнала, и то это и к лучшему, ведь он только бесил её, как бесит её этот грязный пол, и вечная пыль, которую невозможно стереть, и старая ваза, подаренная елейно улыбающейся свекровью на свадьбу (и почему именно она не разбилась за двести лет?), и её совсем не нужный диплом юриста, и это кольцо на цепочке, которое зачем-то снова висит у неё на шее. Так и не сумев уснуть, Нора вместе с Псиной (так она мысленно окрестила собаку в первый раз, и теперь решила, что раз придуманную кличку можно не менять) идет к водоему, в котором тарахтит водоочиститель. Она долго смотрит в воду, а потом, хорошенько размахнувшись, закидывает кольцо подальше, вместе с цепочкой. Вода смыкается над ним так быстро, что почти не дает никаких кругов — почему-то Норе казалось, что оно еще, того гляди, не утонет, или внезапная волна вынесет его к её ногам, и кольцо снова вернется к ней, как в сказке, где у ключа всё время появлялись кровавые следы, сколько их не стирай. Она садится на скамейку около тарахтящей турели (и зачем ставить её рядом с этим хлипким водоочистителем?), и через некоторое время слышит приближающиеся позади осторожные шаги. Нора оборачивается, но там никого нет. Сердце останавливается на секунду, — от предчувствия чего-то, хотя она сама не понимает, что это может быть, — и она говорит в пустоту, не веря, что ей кто-то ответит, просто так, на всякий случай: — Дьякон? Это ты? Пустота отзывается шорохом и рябью в воздухе, и она хмыкает. — Да ладно, я знаю, что это ты, перестань прятаться. И пугать меня! — Ну почему именно Дьякон? — сдается пустота. — Это ведь может быть кто угодно — например, заблудший рейдер, или призрак коммунизма, или Престон, тут ведь темно… Она опускает лицо в ладони, и её плечи трясутся в беззвучном смехе. — Ты же сказал, что я тебя больше никогда не увижу, — наконец выдавливает она. — Я обещал, что ты меня не увидишь, но не обещал, что не услышишь, — парировал он. — Кстати, я и не думал, что ты заметишь. — Ты топаешь, как яо-гай. А еще лучший агент Подземки… Зачем ты пошел за мной? — она отрывает лицо от ладоней и вглядывается в темноту за спиной, но никто не отвечает. Когда голос доносится совершенно с другой стороны, она вздрагивает. — Просто хотел убедиться, что драгоценный генерал минитменов дотащится до своих подопечных, желательно все его части, одновременно. — И всё? — она снова оглядывается в поисках Дьякона, но на этот раз он рябью опускается рядом с ней на скамейку. — Закрой глаза. — Дьякон… — предупреждающе говорит она. Он вздыхает, как будто разговаривает с непонятливым ребенком: — Я же обещал, что ты меня не увидишь, так что, будь добра, закрой глаза. Я не хочу использовать еще один стелс-бой. Чувствуя себя полной идиоткой, Нора закрывает глаза. И все равно она не может не улыбаться. — Ты несносен. — Ты тоже, — сообщает он, и она тихо смеется. — Что смешного? Я серьёзно. Ты — самая несносная женщина во всем Содружестве, и у тебя были бы шансы потерять свой титул, только если бы док Каррингтон вдруг стал бы девчонкой… — он на секунду замолкает. — А впрочем, нет. Никому тебя не одолеть. Нора всё никак не отсмеётся, и Дьякон откидывается на спинку. Наконец она открывает глаза и поворачивается в его сторону. Он все еще невидим, и она наугад протягивает руку в его сторону, собираясь дотронуться до его ладони, а он чуть не подпрыгивает от неожиданности. — Э-э-э… Прости, я думала, это рука… — Нет, Нора, это не рука. Знаешь, ты всегда находишь, чем меня удивить. Например, я думал, что замужней женщине не нужно уже объяснять все эти нюансы, отличия руки от… — Ну всё, перестань. Он сам перехватывает её ладонь и машет ей в воздухе. — «Здравствуй, Дьякон, как дела?», — уныло говорит он, явно изображая её, и Нора закатывает глаза, глядя на свою как будто самостоятельно двигающуюся в воздухе руку. — Знаешь, а мне нравится. Я согласен всё время ходить рядом с тобой в стелсе, все будут думать, что ты — сумасшедшая. А ещё я буду делать всякие безумные вещи, и никто не будет верить, что ты здесь ни при чём. — Ты пойдёшь со мной в Светящееся Море? — вдруг спрашивает она, и он замолкает, опускает её руку к ней на колени, не убирая своей ладони. — Куда именно? — Я не знаю. Он хмыкает. — Что же ты сразу не сказала, это моё любимое место. Когда не знаю, где бы провести хороший свободный вечерок, всегда отправляюсь именно туда. Она прижимается к его плечу, а потом, не удержавшись, осторожно целует его в шею, и он молча сжимает её руку в своей, порывисто выдыхая. — Знаешь… А я ведь тебя вижу, — улыбаясь ему в шею, сообщает она, и он с изумлением оглядывает себя. — Серьёзно? А я придумал заголовок для следующего выпуска газеты Пайпер: «Сенсация! Дьякон наврал!». Как тебе? — Звучит очень интересно. Я обязательно куплю, две штуки, — обещает Нора, и он ухмыляется. Она прижимается к нему теснее, и приходится прокашляться, потому что в горле появляется комок, когда она собирается признаться в одной вещи. — Я так рада, что ты вернулся. Мне кажется, я бы пропала без тебя, — выдавливает она. Ветер с юга слегка колышет воду, вызывая на ней легкую рябь, турель продолжает мерно тарахтеть, а водоочиститель — ворочать своими странными механизмами, сооруженными Стурджесом. В Сенкчуари все в порядке — значит, пришла пора уходить отсюда. Но до рассвета еще есть несколько часов. — Прости, что я такая несносная, — не унимается Нора, и Дьякон поворачивает её голову к себе, осторожно, за подбородок, и его поцелуй — всего лишь продолжение этого движения. — Посмотри на это с хорошей стороны, — он прислоняет свой лоб к её лбу, задевает её нос своим, и она улыбается, глядя в его усталые глаза, так похожие на её собственные — даже цвет такой же. — О нашей несносности будут слагать легенды, люди будет платить деньги, чтобы посмотреть, как несносны мы можем быть… Она пока еще не знает, что будет дальше, но ей известно одно — где-то в Светящемся Море, про которое она раньше и думать боялась, прячется нужный ей человек, а где-то спокойно спит её маленький сын и совсем не знает, что мама в какой-то момент совсем отчаялась его искать. И когда-то ей понадобится новый дом, совсем не похожий на предыдущий, — дом, чтобы воспитать своего сына, — но она не будет рассказывать ему про бумажных змей в ослепительно-голубом небе, и про мультики, где кот гоняется за мышью, но противная мышь всегда побеждает, и про походы в лес, и про вонючие автобусы с идиотскими песнями и забытым сачком для ловли бабочек, которых потом нужно было прикалывать к бумаге. Они найдут новые вещи, которые наполнят их мир, пусть и не такие, как те, что она помнила, но всё же прекрасные. Престон прав — она проделала долгий путь, и ведь осталось еще совсем немного, а там, впереди — самые длинные каникулы в истории, и времени у них будет — целый грузовой поезд, где вагоны наполнены до самого верха, а сам он идет от одного ночного горизонта и до другого, где уже начинает что-то светлеть.