(Без)мятежность

      В старом особняке на крыше сидел гомункул. Впервые у Энви в груди что-то так сильно билось. Билось отчаянной птицей прочь из грудной клетки. Но тяжести страха, как таковой не было. Оно было слишком лёгким. Слишком… радостным. Хотелось танцевать, летать, петь! Этому вечно живущему телу так и хотелось исполнить все эти желания. Энви с трудом себя контролировал, что выражалось во внешнем беспокойствии и оживлённости. Потому и ходил по крыше, стараясь не привлекать внимания своих братьев и сестёр или Данте. «Да что же это такое, а?!» — возмущается гомункул, а уровень сего возмущения подавлялся необъяснимой радостью. — «Это же было только простое прикосновение! Простое!.. Ксо!» — он со страхом смотрел на свои, некогда касавшиеся детской кожи, пальцы. — «Почему же… так хорошо?..» — в глазах разлилось море умиротворения и восторга. Энви сел, поджав колени к груди и упёрся подбородком в них, направив свой потеплевший от чувств взгляд в небо. — «Это испытывают только жалкие людишки. Именно это… чувства делают нас слабее, нами они манипулируют! Нет…» — вздыхает он. — «Люди манипулируют чувствами других. А своими пользоваться они не умеют. В этом их главная слабость. И здесь… хочется поддаться. Но нельзя, чтоб это видели другие. Это слишком… сокровенно, чтоб кому-то показывать. Это только мои чувства. Мои…» — он сменил положение, и теперь просто упирался в направленные назад и выпрямленные в локтях руки. — «Я никому ничего не скажу. Эд…»       Он вздрогнул. Нет, последнее не было сказано вслух, но это было… тепло. Нежно. Мягко. Эта мысль. Она ласкала его изнутри. И этой ласке он мог позволить себя укротить. Почему? Это только ему известно. Или это просто потому, что он захотел…       Во всяком случае пришёл восход, несущий новый день для этого мира. И Зависть просто наслаждался этим восходом, ласкающими его лучами, чем-то напоминавшими ему развивающиеся на ветру волосы Эдварда. Это были только его мечты. Его маленькое счастье.