Под покровом холода

Слетают капли с неба, а за ними летят души, не видя ничего вокруг. Летят, летят, и вдалеке все гаснут звезды; туман рассеивается, злится, что не успел спрятать их. Поздно горевать, поздно думать: все предначертано судьбой.

      ***       Давным-давно в Англии были периоды, когда снег просто-напросто не выпадал целый месяц, а затем, словно вспомнив, что пора и ему показаться всему живому, начинал сыпаться и сыпаться из застеленного темно-серыми облаками неба, да так, что высокие холмы доходили до черных ботфорт всадников. Топая на месте вот уже пять минут, нельзя даже и самую маленькую толику хлопьев убрать с обуви — намертво прилипли. Ступням становилось холодно, пальцы на ногах, не шевелясь даже, невольно вздрагивали и вздрагивали, мешая их обладателю шагать по липкому тонкому слою снега.       Каково же ему, страдающему неизвестной болезнью, от которой все тело будто парализовано холодом, никуда не уходящим на протяжении всей жизни, ступать по хрустящему, словно дитя жует леденцы, слою застудившейся воды? Кругом один кошмар белесого цвета, пока нетронутый черствыми подошвами мимо проходящих. Зубы во рту отстукивают и, кажется, сейчас выпадут, впрочем, их не будет заметно на белом покрывале, смешаются. Обняв себя руками, он чуть ли не бежит, расталкивая мешающихся на пути — мороз и стужа берут верх над затуманенным разумом. Конечно же, после прислуга будет негодовать, почему он снова выбежал из дома, наблюдая за окном благоприятную для него погоду, и почему ушел, если болезнь никуда не денешь? Ответы, собственно, никто не получит.       Поднеся синеватого цвета ладони к лицу, дует на них, затем трет их между собой, как маленькие пищащие мушки, хоть немного согревая, хоть он почти ничего не чувствует. С одной стороны, дышать свежим воздухом хорошо, сразу прибавляются силы — в особняке, по словам тетушки, он загажен слугами, — с другой же стороны — в такие денечки врач отговаривает даже открывать окошки в ванной комнате. Однако сердце, чистое, никем еще не тронутое чарами любви, забот, требовало уйти из порядком приевшейся обители. Зато сейчас, утолив назойливое желание, вот уже неделю не покидающее голову, он чувствует себя в какой-то степени удовлетворенным.       Зимой он мало гуляет, посему не видит и толики волшебства, гуляющего по крохотным улочкам, заглядывая в леса и небольшие парки. Человек, ступающий по каменному асфальту площадей, даже понятия не имеет, что несчастные рабочие вычищают снег чуть ли не до полуночи, получая за свой труд гроши. Народ не замечает этого — каждый спешит, кто куда, не улавливая картину на белом-белом полотне. А он видит каждую крышу, усыпанную снегом, норовившим слететь на головы проходящих мимо него людей, каждый закоулок, который не успели очистить, каждое деревце, нарядившееся в белое пальто. Этот рисунок, созданный не кем-то, а природой, вдохновлял как нельзя лучше идти дальше и греть руки в карманах — волшебство будто привязало к себе.       На мгновение он пытается забыть о своей доселе неизвестной болезни, правда, получается это, порядком, плохо. Хотелось уже, как кажется, возвращаться домой, но кто-то нацепил на него ошейник и тянет в свою сторону. Ноги ватные, передвигать ими тяжелее и тяжелее, но он не останавливается и идет. Может, это судьба? Идет, идет, не слыша хруст впереди себя, и внезапно утыкается лбом в приятно пахнущий сюртук. Некто недовольно шипит, поворачиваясь лицом к тому, кто в него врезался.       — Вас не учили, по-видимому, смотреть вперед, сударь? — незнакомец пытается скрыть легкий трепет, появившийся из-за странного цвета волос мальчика, стоявший напротив него, за маской брезгливости к окружающему. Снег закружился в воздухе еще сильнее, от чего пришлось укататься в висящий на плечах плед крепче. Минуту они играют в гляделки, и победителем выходит незнакомец.       — А Вы, возможно, не умеете ходить быстро? — вопросом на вопрос отвечает он, чуть-чуть расстроенный своим, хоть и не значимым, но проигрышем. Незнакомец, вскидывая брови, прищуривает глаза, поражаясь такой наглости. Что ж, он и сам не прочь показать все свое мастерство в умении нахамить людям.       — Я не обязан идти так, как тебе, преждевременно постаревший, заблагорассудится, — на самом деле фальшивую вежливость англичан никто не жалует, в частности приезжие из других стран. Конечно, жители столь прекрасной страны зачастую собственную галантность даже не слышат, говоря уже на выработавшемся со временем диалекте. Но иммигранты должны хотя бы сохранить толику приличия, живя здесь, потому что, по мнению горожан, это показывает необразованность человека. Как же поступать, если стоящий перед вами человек неимоверно играет на ваших очень чувствительных нервных клетках? Разумеется, об этикете позабудешь, отдаваясь своим ощущениям.       — Судя по Вашей не похожей на европейскую внешность, вы иммигрант. Наверное, потому я не удивлен Вашей бестактности — до прочих государств прогресс не дошел, — подняв нос кверху, он идет дальше, больше не заостряя внимания на незнакомце. Не то, что ему неприятно разговаривать с людьми другой национальности, напротив, он вполне разговорчив, однако плечи начинают трястись, охваченные ознобом, который с каждой секундой цепляет и остальные участки тела.       — По какой причине я обязан разговаривать с тем, кому нет и тринадцати лет, слишком сильно возомнивший себя взрослым? Разъясни мне это, если я, по-твоему, настолько глуп, — видимо, незнакомцу приспичило говорить. Нет, нельзя показывать ему, что он сейчас вот-вот упадет на мокрый снег! Ничего не ответив, он идет дальше, и незнакомец, вероятно, настолько горд, что не будет дальше допрашивать его, к счастью. Осталось лишь дойти до своего особняка, спрятавшись среди всех домов, окружающих площадь.       Завернув на нужной улице, он все отчётливее чувствует, как ноги буквально погружаются в глубокие леденящие сугробы, из-за чего большую часть ног не видно; как в сапоги попадает снег, нарочито медленно скатываясь по тонкой ткани вниз к ступням. Силы покидают бренное тело, но боязнь того, что потом тётушка будет вправе запереть его на десять замков в такой роскошной, но в тоже время скудной комнате, ползет за ним по пятам. Он останавливается, делает передышки и идет дальше, все чаще чувствуя каждый стук слабо бьющегося сердца.       Радостные визги назойливых детей, ржание лошадей, о чем-то беседующие люди, лязг металла, снег, мороз — все уходит на второй план. Он понимает, что вот-вот, и он будет лежать без сознания, но он должен перебороть себя. В конце концов, еще совсем немного осталось до вдруг ставшего родным особняка, еще чуть-чуть, и будет виден большой сад, сверху напоминающий лабиринт аккуратно выстриженных кустов, которые сейчас были укрыты толстым слоем снега. Он делает шаг, и...       Короткое быстрое мгновение уносит его в даль — он падает, сначала на колени, а затем лицом вниз. Последняя мысль, промелькнувшая в не трезвом разуме: «Лишь бы меня никто не нашел...»       ***       «Тепло», — первая дума, возникшая при пробуждении. Он давно перестал чувствовать то самое «тепло», а вернее, никогда даже не ощущал его. С самого рождения обречёно было его тело оставаться холодным до конца дней, так и никогда не узнав, каково это, чувствовать приятно разливающуюся негу по каждой клеточке, как внутри будто зажигается тусклый, но такой яркий притягательный огонек. О, наверное, это прекрасно, когда можно согреться, тем самым поняв неизведанное для него сравнимое с эмоцией чувство — тепло. Хорошо лежать в кровати под двумя толстыми одеялами на мягкой перине, попивая вкусно приготовленный растопленный шоколад кухарки. Однако, даже выпив две, три кружки любого напитка он почувствует разве что легкое желание запить это водой, не более.       Сейчас, когда он чувствует, словно его спина и живот находятся в столь крепком, почти горячем коконе, он может с уверенностью сказать, что это то самое, чуждое для него доселе чувство — тепло. Иначе он просто не может объяснить, почему его ладони, лежащие на собственных бедрах, согревают их, отдают тепло, почему спине так хорошо, немного твёрдо, но в целом удобно, а по ней бежит, разливаясь в другие части тела, до сих пор никогда не ощущаемое чувство?       Все-таки хорошо жить, хоть и иногда слуги бывают чрезмерно заботливыми, тетушка орет просто так, но если можно было бы вот так лежать на очень теплом предмете — кстати, что это такое? — то он бы определенно отдал половину своей жизни ради того, чтобы чувствовать тепло. В голове не укладывалось лишь одно: как он оказался в помещении, вероятнее всего, у себя в особняке, если точно помнит, как провалился в болезненную дрему прямо посреди главной площади! Боже, это так некрасиво с его стороны. Люди видели его слабость, и один из них, возможно, привел его к себе. Не быть ему будущим монархом Англии, ибо он не смог скрыть от народа свою болезнь, являющаяся его самой беззащитной стороной. Да будь на площади любой недоброжелатель, не видал бы свет тощую тушку Аллена Уолкера.       Он начинает шевелиться, потягивая ноги и руки. Мышцы после сна стоило бы разомнуть, однако сейчас у него не было ни малейшего желания это делать. Что-то внутри билось, будто невольная птичка в клетке о ржавые прутья; что-то шептало на ухо, что он лежит далеко не на мягкой батарее. Аккуратно повернув голову назад, но ошеломленно хлопает густыми ресничками, с трудом веря заспанным глазам. Он даже потирает их, но ничего не происходит.       — Ты... — он не может поверить, что человеком, подарившим свое тепло, является тот азиат, не знающий понятия слова «вежливость». Его зрачки затмевают радужную оболочку, а незнакомец целует его в щеку, хитро улыбаясь.       — Кажется, принц попал в лапы своего врага, — смеется. Тихо и задевающе.       Аллен вспомнил: Юу Канда. Предназначенный ему судьбой, второй правитель Англии. А он-то думал, что судьба — это выдумка...