Томас остался один

      Томас беспокойно топтался в дверях, не зная как признаться родителям, что боится оставаться один. Мать закидывала последние пожитки в грязную наплечную сумку, отец на крыльце прикреплял к вьючному брамину последний плотно набитый тюк. Том смотрел на их приготовления с тревогой, ковыряя носком порванного ботинка полусгнивший паркет. — Томас, — услышал он голос отца и вздрогнул. На ватных ногах он прошел через прихожую на крыльцо. День занимался жаркий, солнце стремительно приближалось к зениту, и над пустыней поднимался сухой горячий воздух. Отец обернул голову чёрным платком с нашивкой НКР, его глаза закрывали солнечные очки с перемотанной изолентой дужкой. — Звал, пап? — спросил Том, машинально проверяя, надежно ли держатся пряжки, закрепляющие тюки на спине брамина. — Да. — неуверенно подтвердил отец, с опаской поглядывая в прихожую, где хлопотала по дому мать. Затем он вытащил свой десятимиллиметровый пистолет и протянул сыну. Том покосился на оружие, потом на отца. Уловив в его взгляде уверенность, он смело взял пистолет. — Я тебя учил стрелять. — сказал мужчина. — Справишься, если что. Тяжесть глока в руке успокаивала мальчика, и он уверенно кивнул. Раньше ему не разрешали брать оружие, если рядом не было взрослых, но, кажется, он достаточно вырос, чтобы ему доверили эту ценную и опасную вещь. Однако тревога, терзающая его всё утро, только возросла. Если папа дает ему пушку, есть ли риск, что придется от кого-то защищаться? — Всучил всё-таки! — недовольно заметила мать, спускаясь с крыльца. На ней было длинное розовое платье с большими белыми цветами, которое, хоть и было залатано в нескольких местах, очень ей шло. Она покосилась на пистолет в руках Тома и перевела сердитый взгляд на мужа.  — Мэтью, мы же это обсуждали.  — Ему восемь лет уже, пусть привыкает к оружию, — заметил отец, — а то растишь неженку, потом и брамина не сможет заколоть, не говоря о рейдерах и Легионе. Страшное слово на букву «л» резануло по уху, и Том от страха чуть не выронил доверенное ему сокровище. Забыв все слова, которые он тщательно подбирал всё утро, чтобы тоже пойти с родителями в Сёрчлайт, он вцепился в руку матери и поднял на неё полный страха взгляд. — Мам, можно я все-таки поеду с вами, а? — попросил мальчик. — Мне тут будет скучно одному. Да и что будет с Тюфяком и остальными, тут же ни души вокруг? Мама посмотрела на него с сомнением. Казалось бы еще секунда, и она разрешит ему ехать с ними. Том был уверен, что она почувствовала его страх, но при отце страх демонстрировать было нельзя, и она не выдала его. — Дорогой, — терпеливо призвала она, нежно погладив Тома по грязным русым волосам, — у нас у всех свои обязанности, понимаешь? Мы разводим браминов и толсторогов, выращиваем овощи и продаем их НКР в Сёрчлайте. Ты помогаешь нам пасти скот и ухаживать за фермой. Если кто-то из нас откажется от своих обязанностей, мы все погибнем. Ты знаешь это? — Да, мам, — невольно согласился Томас, потупившись. Ровный, спокойный голос матери временно, но развеивал его страх одиночества. Ему было стыдно за свою трусость, которую он успешно прятал от отца, но не мог утаить от матери. — Тогда ты должен остаться дома и присмотреть за животными, — сказала мать. — Мы продадим наш товар, купим патроны и медикаменты, а затем вернемся. На рассвете мы уже будем дома, ты даже соскучиться не успеешь. Договорились? Том поднял глаза. Мама улыбалась, её загорелое лицо было покрыто тонкими морщинками, словно кто-то вел на её щеках календарь, отмечая прожитые дни. Если уж мама, за время жизни в Мохаве пережившая столько невзгод, не забыла как улыбаться, то чего бояться ему, Тому? Мальчик улыбнулся ей в ответ. — Я присмотрю за скотом, — заверил он. — Не задерживайтесь только. — Обещаем, — кивнул отец и потянул на себя уздечку брамина. Старый бык, качая тощими бедрами, медленно поплелся вслед за хозяевами. Том стоял на крыльце, глядя как родители спускаются вниз по тропинке, ведущей в Сёрчлайт. Старый пёс Тюфяк, спящий под ржавым капотом от автомобиля, лениво зевнул и тяжело перевернулся на другой бок.       Привычно жаркий, летний день подходил к концу. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Томас весь день занимался привычной работой: убрал весь навоз в стойлах браминов, загнал толсторогов с пастбища на соседнем холме, полил реденькие кусты мутафруктов, которые в этом году росли из рук вон плохо. Пистолет отца висел на поясе штанов, которые были и так ему велики, а с оружием и вовсе сползали. Плешивый пёс Тюфяк всюду следовал за мальчиком. Несколько месяцев назад он загнал молодого койота на старый ядерный полигон неподалеку, и там его облучило. С тех пор на животе у пса выросла гигантская опухоль, которая отвисла до земли, мешала двигать задними лапами и бегать. Начало смеркаться, когда Томас закончил со всей рутинной работой фермера. Напоив из колодца тяжело дышащих браминов, он запирал стойло на толстый засов, когда услышал шаги у себя за спиной. — Эй, пацан! Том развернулся, резким движением вытаскивая отцовский пистолет из-за пояса. Тюфяк грозно зарычал, ощерившись на незнакомцев. Два человека в броне, надетой поверх красных туник, стояли в двух шагах от амбара и смотрели на Тома. Мальчик никогда не видел такой брони, но отец, воевавший четыре года назад на дамбе Гувера, рассказывал ему про парней, которые носят юбки, дерутся на мачете и хотят завоевать всю Мохаве. Они называли себя Легионом Цезаря. Эти истории были такими страшными, что мальчик смертельно боялся легионеров. Руки, сжимавшие десятимиллиметровый, предательски задрожали. Когда родители скрылись из виду, он проверил наличие патронов в стволе — всего лишь две штуки, но этим двоим хватит. Парни в красном одновременно отступили, но не было заметно, что они испугались Тома. — Эй, ты чего? — удивленно спросил тот, что был повыше. У него на голове был шлем, рот и нос закрывала черная бандана, а затененные мотоциклетные очки прятали глаза. Лица было не видно, но по ломающемуся юношескому голосу было понятно, что он не намного старше Томаса. — Малой, мы тебя не обидим, мы просто воды хотели попросить. — спокойно сказал второй. Свой шлем он держал подмышкой, а очки и бандана болтались на шее. Он был рыжий и конопатый, его зеленые глаза даже показались Тому добрыми. На вид ему было не больше семнадцати. Том прижался спиной к деревянным воротам амбара, будто ища в них спасение. Растерявшись, он переводил взгляд с одного легионера на другого. Оружия у парней он не заметил, но и то, что вооружен сам, напрочь забыл. — Вода, — напомнил рыжий парень. — Тут у тебя вода есть? — Т-там, на колодце, — запнувшись, ответил Том, махнув рукой в сторону второго амбара. Раньше колодец был пустой, но отцу удалось вновь найти в нем воду.       Рыжий кивнул, и парни пошли в указанном направлении. Тому ничего не оставалось, как следовать за ними. Старый пёс перестал рычать и неуклюже плелся рядом, принюхиваясь к незнакомым запахам. Тома била крупная дрожь, но в то же время ему казалось, что этим двоим вовсе не хочется ввязываться в драку. Старший легионер закинул видавшее виды ведро внутрь бетонной глотки колодца. Услышав характерный всплеск, он стал ждать, когда наберется вода, бросив взгляд на мальчика. Второй стоял рядом, вытянувшись в струну, и молчал. — Я — Ливерий, а тебя как зовут? — спросил вдруг рыжий, и Том вздрогнул. — Никаких имен! — мгновенно оживился второй легионер, но Ливерий посмотрел на сослуживца и усмехнулся. — Да ладно тебе! — отмахнулся он. — Так как тебя зовут, малой? — Т-томас, — снова запнувшись, отозвался мальчик. Ему пришлось опустить пистолет, потому что он был тяжелый, и руки устали держать его на весу. Ливерий сразу заметил это движение и улыбнулся. — И правильно, — прокомментировал он, вытягивая полное ведро воды из колодца. — Ты один тут что ли, Том? — Нет. Нас много тут! — тут же выдал заготовленную фразу мальчик. Отец говорил, что если убедить врага, что ваши силы превосходят его, он захочет избежать драки и уйдет. Взгляд легионера скользнул по пустым окнам двухэтажного фермерского дома, в которых не горел свет, и мальчик понял, что он ему не поверил. Однако рыжий не подал виду, что раскусил его блеф. Поставив ржавое ведро на бетонный борт колодца, он вынул флягу и опустил в холодную воду. Второй последовал его примеру. Когда фляги были наполнены, Ливерий умыл лицо, а остатки воды вылил себе на голову. Капли стекали по коротко стриженым волосам, и парень смешно тряхнул головой. — Как же круто! — заметил он, убирая флягу за пояс. — Томас, может у тебя есть какой-нибудь алкоголь? Виски там, водка? Сейчас бы не помешало, а я, прикинь, не пробовал никогда… — Сдурел? — снова рявкнул его спутник, внезапно обернувшись, будто их могли подслушивать. — Он узнает — будешь висеть на кресте. — Не настучишь — не узнает, — раздраженно ответил рыжий. — Так что, пацан, выпить есть? Том поспешно замотал головой, и Ливерий разочарованно вздохнул. Его товарищ презрительно хмыкнул. — Когда мы вернемся, и он спросит, как всё прошло, я молчать не буду, — предупредил младший легионер. Обойдя Тома, он двинулся мимо их дома по той же дороге, по которой ушли родители. Ливерий уставился ему вслед, на его лице было смутно знакомое Тому выражение: так смотрела мама, когда он разбивал коленки и прибегал к ней со слезами на глазах. — Дурак, — печально заявил констатировал парень, а затем взглянул на мальчика. — не понимает, что мы не вернемся. — Почему? — неожиданно для себя брякнул Томас, внезапно позабыв, кто перед ним стоит. — Потому что если мы вернемся, это будет значить, что мы не справились с заданием, и нас всё равно убьют, — объяснил Ливерий. — А Макс-то совсем зеленый, он не в курсе. Том ничего не понял из его слов, но почувствовал что-то неладное, будто невидимая рука сжала его сердце. Пистолет, который он держал в руках, показался ему еще тяжелее обычного. Ливерий протянул ему какой-то предмет. Мальчик вытянул руку, и ему на ладонь упала монетка. На аверсе был изображен человек, а под его портретом надпись: «Диктатор Цезарь». Том непонимающе поднял глаза на легионера, тот лишь улыбнулся. — Это динарий. За воду, — пояснил он. — Ну и так, на счастье. Сжав в кулаке монетку, Том кивнул. Он не знал, что такое «динарий», но по значению догадался, что в Легионе эти штуки заменяют крышечки. Рыжий направился следом за сослуживцем, который уже скрылся из виду, спустившись с холма. Том снова остался один на один со своим страхом одиночества и растущим беспокойством. Он пошел в дом, всё еще глядя вслед легионерам, ожидая, что они вернутся, чтобы его убить. Привычно заряжая ловушку от рейдеров у входной двери, он всё еще вздрагивал от каждого постороннего шороха. Пережитый страх отступил только когда он забрался в свою кровать, накрывшись рваным грязным одеялом. Под тяжелое сопение Тюфяка, устроившегося под его кроватью, и мычание браминов в загоне мальчик смог уснуть. Пистолет, по-прежнему заряженный двумя патронами, покоился на тумбочке. Рядом лежал динарий Легиона.       Когда Томас проснулся, в доме было тихо, хотя уже рассвело, а родители обещали вернуться с рассветом. Он сел на кровати, прислушиваясь к посторонним звукам, но кроме привычного мычания браминов снаружи не услышал ничего. Он поспешно спустился вниз, и, едва не попавшись в ловушку, выскочил на крыльцо. Вьючного брамина не было, не было и родителей Тома. Солнце стояло уже довольно высоко, но со стороны Сёрчлайта никто не шел. Города не было видно за пыльной дымкой, хотя в ясные дни можно было разглядеть крыши домов, а по ночам с той стороны виднелось зарево от огней военного лагеря НКР. По старой привычке мальчик направился к загону толсторогов и открыл калитку, чтобы выпустить их на пастбище. Затем проведал браминов, которые как раз в это время кормили телят. Он был готов взяться за любую работу, лишь бы отвлечь себя от мыслей о родителях, но взгляд всё равно постоянно цеплялся за край склона, за которым находился Сёрчлайт. Наскоро позавтракав, Том сел за стол и открыл потрепанную чёрную тетрадь, на обложке которой было коряво написано «Днивничок». Половина листов была исписана его детскими каракулями, которые с каждой страницей становились всё разборчивее, превращаясь в буквы. Мама учила его грамоте, заставляя каждый день зубрить новые буквы и писать длинные предложения, и теперь он превратил тетрадку в дневник, изредка записывая туда свои мысли. Взяв последний целый карандаш (забыл попросить маму принести еще), он прикусил кончик языка и нацарапал на грязной странице следующие слова: «Дорогой дневничок. Мама и папа ушли в лагерь НКР, чтобы прикупить припасы, но до сих пор не вернулись. Я надеюсь, что с ними ничего плохого не случилось». Дописав эти строки, Томас покосился на отцовский пистолет, твёрдо заверив себя, что если родители не вернутся и сегодня, он непременно отправится их искать. Не важно, сколько тебе лет, если ты живешь на пустошах. Восьмилетний Том работал как взрослый мужчина, старательно поддерживая ферму в порядке. Весь день он провел в огороде и со скотиной, прерываясь лишь для того, чтобы глотнуть воды или перекусить. Тяжелая физическая работа помогала не думать о том, что время идет, а родители всё еще не вернулись. Когда начало темнеть, и на небе зажглись первые звезды, мальчик по привычке запер скот в амбаре и сел на крыльцо. Старый пёс грустным взглядом посмотрел на дорогу, положив голову на лапы, и как-то совсем по-человечески вздохнул. Том потрепал Тюфяка за ухом и посмотрел в сторону города. Было что-то непривычное в его очертаниях, но он не мог понять, что именно. Машинально он вертел в руках динарий, подаренный легионером, думая о том, куда же шли эти двое. Справились ли они с заданием, о котором говорил Ливерий?       Тихий топот копыт послышался со стороны города, и мальчик вскочил с крыльца, будто ошпаренный. К нему медленно приближался их наполовину разгруженный вьючный брамин, две пары больших, черных коровьих глаз бездумно смотрели на Томаса. Мешок со шкурами толсторогов держался на одном креплении и волочился по земле, извалявшись в пыли. Брамин подошел и уставился на Тома, а Том — на него. Мамы и папы с ним не было. Посмотрев в глупые коровьи глаза, мальчик внезапно кое-что понял. Он перевел взгляд на Сёрчлайт, очертания которого сливались с холмами на горизонте, и внутри у него похолодело. В это время суток в городе уже давно должен гореть свет.       Утром Том не открыл загон с толсторогами и не налил браминам свежей воды. Едва открыв глаза, он быстро собрался, засунул за пояс отцовский пистолет и вышел из дома. Вернувшийся вчера в одиночестве вьючный брамин мирно пасся возле дома на зависть запертым в загоне толсторогам. Том окликнул Тюфяка, и тот, вильнув ободранным хвостом, заковылял следом за ним. Они пошли по той же дороге, по которой позавчера ушли мама и папа. Солнце едва встало, и было даже немного прохладно, так что мальчик плотнее запахнул отцовский пыльник, который мама перешила специально для него. Он шел размашистыми шагами, копируя походку отца, и старый пёс старался не отстать от него, вывалив из пасти длинный язык.       Город находился в часе пути от их фермы, и Том надеялся, что успеет туда до жары. Дорога петляла между валунами, уводя всё ниже и ниже, а впереди уже можно было разглядеть разбитую трассу, ведущую в город. Обычно на подходах к городу всегда патрулировали солдаты НКР, но сегодня здесь было пусто. С высоты холма можно было видеть далеко, но Том не заметил ни одной живой души, и это пугало его, однако страх уступал желанию выяснить, почему родители всё еще не вернулись домой.       Слева показалась старая ферма старика Джо, который часто угощал Тома початками кукурузы, когда он с родителями ходил в Сёрчлайт. Домом старику служил ржавый трейлер, а вместо забора он возвел стену из старых автомобилей и рваных покрышек. Заметив ферму, Тюфяк вдруг остановился, поднял уши и принюхался. Глухое рычание донеслось из груди пса, сам он будто окаменел. — Что такое? — спросил Том, но пёс и ухом не повел. Взгляд его гноящихся глаз был прикован к синему корпусу трейлера. — Тюфяк, ко мне! — приказал мальчик. Внезапно старый пёс оглушительно залаял и рванул что есть мочи в сторону фермы. Огромная опухоль на животе мешала ему и билась об острые камни, но он не обращал внимания на боль, ошалев то ли от страха, то ли от злости. — Тюфяк, стой! — закричал Том и побежал следом за собакой. Прежде чем он смог его догнать, пёс протиснулся в щель между двумя автомобилями и скрылся на территории фермы. Подбегая, Том услышал отчаянный собачий визг. Он был такой пронзительный, что его можно было даже принять за человеческий. Мальчика окатила холодная волна страха, а на спине мгновенно выступил пот. Забыв обо всём, он упал на колени и пролез в щель между машинами. Проворно поднявшись, он выпрямился и замер. Картина, которая предстала перед его глазами, была страшнее всего, что он видел в своей жизни. Старый фермер Джо сидел в своем плетеном кресле, его открытые глаза с застывшим ужасом глядели на кучевые облака, проплывающие по небу. Горло старика было разодрано, грудь и распоротый живот были залиты кровью, кишки висели между ног словно канаты. Ружье, которое он так и не успел зарядить, валялось у его ног разобранное, а патроны закатились под стул. Неподалеку от него бился в конвульсиях Тюфяк, его морда была в крови, а глаза безумно вращались, но уже вряд ли что-то видели перед собой. Существа, которых отец называл дикими гулями, сидели на корточках возле собаки и пожирали его внутренности.        Мальчик не раз видел диких гулей. Они водились на старом ядерном полигоне и были заперты на его территории за высоким сетчатым забором. Отец водил туда Тома, и они издалека смотрели на этих тварей, изредка тренируясь их отстреливать. Папа говорил, что нет никого опаснее гулей, и наказывал Тому убивать их сразу, как только он их увидит. Этот урок запомнился мальчику, а теперь пригодился ему: рефлекторно он вытащил пистолет и прицелился. Один гуль отвлекся и уставился на Тома. Потерявший всякий человеческий вид, он смотрел на мальчика пустыми белыми глазами, искривленный мутациями рот скалился, будто в улыбке. Гуль поднялся и двинулся к Тому, расставив руки, словно хотел обнять. Том заметил у него на шее чёрный платок, на котором была вышита эмблема с бурым двухголовым медведем. И хотя его было не узнать из-за страшных изменений, интуицию было не обмануть. — Папа? — догадался Том. Гуль не мог ему ответить, и Том знал это. Когда-то эта тварь была человеком, и этот человек учил его стрелять. И Томас выстрелил. Выстрел прогремел словно взрыв, разрезав тишину долины, будто гром в ясном небе. Дикий гуль пошатнулся и упал навзничь, застреленный Томом в голову. Второй гуль подскочил на месте, глухо зарычал и повернулся к мальчику. Когда-то он был женщиной, потому что был одет в длинное розовое платье. На залитом кровью подоле были видны большие белые цветы. — Мама… — охрипшим голосом произнес Том. Дикий гуль снова зарычал и сделал шаг к ребенку. Волосы выпали, глаза покрылись бельмом, а кожа облезла до мяса, но платье выдавало её. — Мама, пожалуйста, не надо! — отчаянно закричал Том. Увидев то, что когда-то было его матерью, он на миг забыл, что дикие гули хоть и были когда-то людьми, уже не помнят этого, равно как и тех, кого они любили. Гуль побежал на него, а мальчик взмолился, чтобы он вспомнил, что был когда-то человеком, что был его мамой. Этого, конечно же, не случилось. Прижавшись спиной к ржавому автомобилю, Том понял, что не сможет выстрелить в маму. Однако инстинкты выживания оказались сильнее, и руки словно сами подняли пистолет. Ничего не видя сквозь пелену выступивших слез, Томас выстрелил. Дикий гуль упал на колени, завалился на бок у ног мальчика, пару раз дернулся и затих. В мире снова воцарилась полная тишина, и Том остался в ней один.       Вьючный брамин тяжело тащился в гору, нагруженный телами обмотанных в тряпки диких гулей. Том тащился следом, слезы размазались по грязным щекам, но больше не текли. Пистолет — бесполезная игрушка без патронов, болтался за поясом рваных штанов. Мальчик до боли в руке сжимал динарий Легиона, будто ища в нем спасение. Брамин сам шёл к дому, его даже не надо было подгонять. Тела старика Джо и Тюфяка остались на ферме — у Тома просто не было сил погрузить на спину брамину еще и их, но оставить родителей гнить на солнце он не мог, пусть они и стали гулями. К счастью, иссушенные радиацией трупы были не очень тяжелые. А ведь при жизни его мускулистый отец весил почти центнер.       Остаток дня Том копал могилы, но сил ему хватило только на одну яму. Он похоронил там тело отца, наскоро присыпав его землей, а тело матери оставил лежать рядом. Еле двигая ногами, он добрался до кровати и на несколько часов провалился в сон. Проснулся он глубокой ночью и продолжил работу, выкапывая вторую могилу. Когда солнце встало над Мохаве, работа была закончена. Могилы, засыпанные свежей землей, получились аккуратные и ровные. Порывшись в амбаре, Том нашел несколько досок, сделал из них кресты и воткнул в могилы. Он не знал, зачем это делать, но именно такими крестами было усеяно довоенное кладбище в Сёрчлайте, и мальчик решил, что так принято. Он постоял над могилами, бездумным взглядом глядя на кресты, а потом снова ушел в дом, где опять уснул, проспав до самого вечера. Когда он выспался, то сел за стол и, как ни в чем не бывало, открыл свой «Днивничок». По-детски прикусив кончик языка, он аккуратно вывел в дневнике слова: «…они превратились в ужасных диких гулей! Я не знал, что делать, они так быстро бежали ко мне. О боже, что я натворил…» Он никогда не боялся смерти, потому что с детства видел её во всех проявлениях. Раньше на ферме было больше людей. Тут жил брат папы со своей женой и маленькой дочкой. Всё, что осталось после них — это старая коляска, в которой спал их ребенок. Потом в этой коляске спал младший брат Тома, но это тоже продолжалось недолго. В конце концов, на ферме остались жить только мама, папа и Томас. Поэтому да, смерти он не боялся. В отличие от одиночества.       По всей кухне валялись открытые коробки из-под довоенной еды, грязные вилки и пустые консервные банки. Еда, которой и так было припасено мало, стремительно заканчивалась, и Том начинал понимать, что рано или поздно ему придется выйти наружу. Наутро после похорон родителей он проснулся и понял, что боится выйти из дома. Он просто дошел до порога и остановился, не в силах сделать за него шаг. Вместо этого он снова зарядил самодельную ловушку от рейдеров и запер дверь на все замки. Ему всё казалось, что возле дома рычат гули, и он начинал сомневаться, точно ли он убил родителей или только ранил, и теперь они ищут его, чтобы сожрать? Мычание в загоне браминов и толсторогов становилось всё громче. Никто не выпускал их наружу, уже очень давно, и они начинали голодать и тонуть в собственном навозе. Ветры Мохаве доносили их вонь до самого дома. Тому было их жаль, и умом он понимал, что должен хотя бы открыть калитку и отпустить их на пастбище, но страх мешал ему подойти к входной двери. Генератор давно накрылся, поэтому Том сидел без света и электричества. Не работала и плита, поэтому он не мог даже разогреть себе поесть, а разводить огонь в доме он очень боялся. Отец всегда говорил ему, что с огнем играть смертельно опасно, и Том не собирался проверять, так ли это. Голод подкрадывался к нему как ночной охотник, и он чувствовал его дыхание за спиной.       Через неделю после похорон Том выглянул в окно и увидел вьючного брамина — единственного, кто не был заперт в загоне. Он стоял прямо перед окном и в упор смотрел на мальчика своими тупыми глазами. Вторая голова была опущена к земле и не подавала признаков жизни. Коровий взгляд словно был устремлен прямо в душу, и Том отскочил от окна, словно ужаленный, поспешно закрыв шторы. Этот взгляд был полон ненависти, будто брамин затаил какую-то обиду на ребенка. Том завесил все окна на первом этаже тряпками, боясь снова посмотреть в глаза скотине, но всё равно с опаской спускался вниз за едой и по нужде.       Все остальное время он проводил на верху, писал в дневник, вздрагивая от каждого шороха и периодически глядя на разбитое окно второго этажа, в которое боялся заглянуть. Однажды вечером он не удержался и посмотрел в него. Все толстороги и брамины в загоне разом повернули к нему головы. В сгущающихся сумерках Том увидел, что их глаза светятся. Чтобы не сойти с ума от страха, Том схватил дневник и начал быстро выводить в нем слова, будто они могли помочь ему спастись: «Мне так плохо одному, я так хочу, чтобы мама с папой вернулись, но они не вернутся — ведь я их убил. Я не хотел их убивать, но мне пришлось, иначе они бы меня съели. Животные злятся, что я не выпускаю их, они голодные и странно смотрят на меня…»       Той же ночью обезумевший от голода вожак толсторогов проломил своими огромными рогами самую слабую перекладину в загоне, и вся скотина вырвалась наружу. Животные разбрелись по всей округе, пощипывая траву и бросая полные ненависти взгляды на окно в доме Тома. Он наблюдал за ними украдкой, изредка подглядывая в окно как солдат из укрытия. Мальчик знал, что они не уйдут далеко, а будут охранять дом и ждать, пока голод выгонит его наружу в поисках припасов. Тогда они смогут сделать с ним всё, что угодно, вопрос был только в том, что именно? — Всё же просто, они хотят тебя съесть, — произнес знакомый голос, и Том быстро обернулся. Перед ним стоял его знакомый, легионер Ливерий, поигрывая пальцами с динарием. Его грязные рыжие волосы были мокрыми, словно он только что окатил голову водой. — Что ты здесь делаешь? — удивился Том. Ему нечем было защищаться от легионера, но он не чувствовал ни страха, ни опасности, а лишь странную радость от того, что видит знакомое лицо. — И где твой приятель? — Макс остался там, — Ливерий небрежно махнул в сторону Сёрчлайта. — Я же говорил, что мы не вернемся. — Значит, вы выполнили ваше «задание»? — не зная, радоваться за них или огорчаться, поинтересовался Том. Рыжий грустно улыбнулся. — Его задание, — поправил он. – Да, выполнили. — Но ты-то здесь? — окончательно растерялся Том. — Я зашел в гости, — с ноткой раздражения пояснил легионер, — чтобы тебя предупредить. — О чем? — О том, что животные хотят тебя съесть, — равнодушно повторил Ливерий. Подбросив динарий в воздухе, он ловко поймал его и бросил на стол. С пару секунд они оба наблюдали, как монетка крутится на грязной поверхности. — Зачем им меня есть? — испуганно спросил Том, борясь с желанием расплакаться. — Дурак, — тем же тоном, что и тогда у колодца, произнес Ливерий, — ты их не кормил, вот они и голодные. — Что же мне делать? — спросил отчаянно Томас, его нижняя губа предательски задрожала. Он не давал волю слезам с самой смерти родителей, но теперь, когда перед ним был взрослый, он дал слабину и расплакался. Рыжий смотрел на него с нескрываемым раздражением, его взгляд был похож на отцовский, когда тот видел, что Том ноет из-за ерунды. «Вырастила неженку» — это было его любимым выражением в отношении сына. — Хватай всё, что можешь унести, и беги отсюда, — посоветовал Ливерий. — Толстороги быстры, но они близорукие и могут тебя не заметить, а браминам вымя помешает тебя догнать. — А может, ты просто убьешь их? — попросил Том, сердито вытирая слезы. — Тебя-то они не съедят, ты вон какой большой и сильный. — Я не могу этого сделать, — улыбнулся легионер, и мальчику показалось, что в этой улыбке таится грусть. — Моё дело тебя предупредить, а дальше ты уж сам. Уходи сегодня ночью или погибнешь в этом доме. Он махнул ему рукой и стал спускаться по лестнице. Том соскочил с кровати и бросился следом, но по дороге запнулся о ножку стула и упал, растянувшись на грязном полу. Потирая ушибленный локоть, он поднялся и выглянул на лестничный пролет. Ливерия нигде не было.       В тот вечер Томас собрал старый походный рюкзак. Он упаковал туда оставшиеся коробки с готовыми обедами, последние две бутылки воды, пару походных курток и штанов. Поверх всего этого закинул пустой глок и черный платок с эмблемой НКР, который он снял с шеи отца. Вооружившись кухонным ножом и засунув в карман пыльника динарий, он закинул на плечо рюкзак и вышел в прихожую.       В прихожей выяснилось, что активные сборы отвлекали его от одной единственной мысли: страх выйти из дома никуда не делся. Он долго стоял рядом с дверью, не в силах сделать даже шаг вперед. Том не знал, сколько он стоял так, но по его ощущениям — вечность. Ругая себя за трусость, которую он ненавидел в себе больше всего, он через силу шагнул вперед, став еще на несколько сантиметров ближе к двери. Тут уже не страх, а сам организм воспротивился его побегу: его сильно затошнило. Бросив рюкзак, Том помчался в туалет, где его вырвало.       Он провел эту ночь возле унитаза. Рвота не отпускала до самого рассвета, заставляя мальчика расставаться с драгоценной пищей и смешиваясь со слезами бессилия, которые тоже всё никак не унимались. Всё закончилось с восходом солнца, когда брамины и толстороги снова проснулись и продолжили нести свою вахту у его дома. Обессилев от недуга, Томас дополз до кровати и крепко уснул. Больше спешить было некуда, он знал, что никогда не сможет уйти.       Ливерий пришел на другой вечер, когда Том стал чувствовать себя лучше. Мальчик не спрашивал, почему легионер заходит в дом, не тревожа ловушки, он был просто рад видеть этого человека, которого уже считал другом. Он сел на кровати Тома и укоризненно покачал головой. — Ты не убежал, — констатировал он. — Значит, ты умрешь. — Прости, я не смог! — оправдывался Том, сжимая динарий, ребро которого больно впивалось в ладонь. — Я пытался, честно, даже вещи собрал. Но…Я не смог. — Я знаю, что пытался, — заверил его легионер, небрежно потрепав по голове. Так иногда делал отец, когда хотел приободрить Тома, — но ты не смог и теперь ты умрешь. Наступило молчание. Том смотрел на аверс монетки, а Ливерий сидел рядом, уставившись куда-то в пустоту. Потом метнул взгляд на рюкзак, который Том так и не разобрал. — И пули ты все потратил, — заметил он. — Откуда ты знаешь? — равнодушно спросил Том. В животе урчало от голода, но он боялся есть, потому что опасался снова провести ночь над унитазом. — Там две могилы возле дома, — сказал рыжий. — Ясно, на что ты их потратил. — Какая разница, всё равно двух патронов не хватило бы. — пожал плечами мальчик. — Их там слишком много, всех не убить. Ливерий посмотрел на него и злобно ухмыльнулся. — Это не для них.        Том понял эту фразу. «Это не для них» — так сказал его дядя, посмертный герой НКР, когда согласился стать приманкой для Легиона на его пути в Боулдер-Сити. Благодаря ему и еще нескольким рейнджерам, НКР сумела победить в той битве и еще на четыре года продлить своё присутствие на дамбе Гувера. Рыжий поднялся и начал спускаться по лестнице. Том посмотрел ему вслед, но не стал останавливать.       Вьючный брамин точно был у них главным. Украдкой наблюдая за ним из окна, Том всё больше убеждался в том, что именно он подговорил остальных животных съесть его. Глаза их побелели, словно у гулей, и мальчик был уверен, что они тоже превратились в этих страшных тварей и скоро ворвутся к нему в дом и убьют его. Желудок болезненно сжимался от голода, но последняя сухая лапша закончилась еще два дня назад, а всё, что лежало в неработающем холодильнике, давно стухло на жаре и выглядело не лучше дохлого гуля. Воды осталось всего на несколько глотков, и взять её было негде. Из амбара несло трупной вонью, и Тома тошнило и от голода, и от этого запаха.       Ливерий больше не приходил, но Том не обижался на него за это. Кому понравится ходить в гости в дом, в котором воняет падалью и гнилыми овощами? Наверное, легионер разочаровался в трусливом мальчишке, который блюет от страха, когда пытается выйти на улицу. Том сжимал в пальцах динарий Легиона, смотрел на человека на аверсе и невольно признавался себе, что скучает по своему единственному другу.       Постоянно хотелось спать, но голод и страх мешали заснуть. К тому же вьючный брамин постоянно стоял под окнами и мычал, ни на секунду не давая расслабиться. Руки мальчика дрожали так сильно, что он даже не мог взять в руки карандаш и вести дневник, который помогал ему отвлечься. Он не знал, сколько продолжалась осада его дома: две недели, месяц? Он жалел, что потратил все патроны глока, вместо того, чтобы оставить один для себя. Тогда ему бы не пришлось сидеть здесь одному, безуспешно звать маму и представлять каково это — быть съеденным брамином? Он не мог позволить себе быть съеденным, это казалось ему страшной судьбой.       Томас не знал, почему мама и папа стали гулями, и что случилось с Сёрчлайтом, да ему и не было это интересно. Всё, что он знал — так это то, что теперь он остался совсем один, и родители не помогут ему, не спасут от вьючного быка, который так его ненавидел. Если в Сёрчлайте все стали гулями, как мама и папа, то на километры вокруг не осталось ни одного поселения, и даже если он сбежит, то просто погибнет на пустошах, так никуда и не добравшись. Нет, дома спокойнее, пусть даже здесь уже четвертые сутки не дают заснуть.       Всю прошлую ночь в дверь стучал вьючный брамин. Казалось, что он бьется в нее рогами, отчаянно мыча и требуя впустить его. Стук мешал заснуть, его монотонность сводила с ума. Том сидел с широко открытыми глазами, обхватив руками колени, и повторял про себя «пусть он уйдет, пусть он уйдет». Но монотонное «тук-тук-тук» продолжалось, становясь то громче, то тише, а брамин мычал и смеялся над ним. Мальчик явно слышал этот смех, он был не человеческий и злой. Тогда Том вспомнил, как Ливерий просил выпить. Воспоминание было мутным, словно из какой-то чужой жизни. Тогда он начисто забыл, что отец хранил заначку в кладовке под половицей. Шатаясь от слабости во всем теле, ребенок поднялся и пошел по лестнице. Одна половица в кладовке заметно отходила, и он без труда снял её. В нише лежала пыльная бутылка самогона, которую отец выменял у какого-то старателя за браминью ногу. Вытащив бутылку, Том сорвал пробку и, обуреваемый жаждой, сделал несколько глотков. Мерзкое пойло обожгло горло и сразу попросилось обратно, но мальчик сдержался и поспешно закрыл бутылку, спрятав её в карман штанов. Он быстро захмелел, отчего все решения, которые он принял впоследствии, давались ему легко. Пошатываясь от опьянения и слабости, он начал ходить по дому, собирая все пожитки, которые могли гореть: старые платья матери, рубашки отца, картонные коробки от готовых обедов. Всё это он складывал в кучу на полу в гостиной. Работа придавала ему сил, и он уже чуть ли не взлетал на второй этаж, стаскивая с грязных кроватей матрасы и подушки. Получилось значительных размеров костровище, которое оставалось только поджечь. Порывшись в ящиках на кухне, Том нашел мятый коробок спичек. Он вернулся в гостиную и вывернул пробку из бутылки с самогоном. Он постоял немного с открытой бутылкой, подумывая, не глотнуть ли еще, но затем представил, как бы ругалась мама, если бы он, как бывало отец, развалился бы посреди гостиной пьяный. Это зрелище вызвало у него улыбку, и с ней на губах он облил место для будущего костра алкоголем. Оставалось сделать еще кое-что перед тем, как зажечь огонь. Том поднялся наверх и уселся за стол, открыв любимый «Днивничок». Алкоголь унял дрожь в руках, и он снова мог писать. Стараясь писать аккуратным почерком, мальчик старательно вывел следующие строки: «Животные злые. Они стучат в мою дверь. Они хотят забрать ферму себе. Теперь, когда мамы с папой нет, они хотят захватить всё. Они сговорились меня слопать. Они начали превращаться в гулей, как родители превратились, и хотят меня съесть, как родители хотели. Их слишком много, и всех я не смогу убить. Я знаю, что делать. Я подожгу свой дом, тогда животные не смогут меня съесть, потому что есть будет нечего!» Он поставил восклицательный знак в конце и так сильно надавил на карандаш, что-то обломился. Том не расстроился, потому что ему и писать-то было нечего, так что он просто закинул карандаш в костер к остальному хламу. Он спрятал дневник за пазуху, взял коробок спичек, зажег одну и бросил в костер. Огонь загорелся, но слишком медленно и слабо, и вскоре снова потух. Том повторил поджог, но и в этот раз ситуация повторилась. Мальчик перевел взгляд на дневник, потом начал вырывать из него страницу за страницей, сминать их и запихивать в костер в разных местах. Оставалось несколько страниц, когда он решил, что бумаги хватит. Он хотел выбросить дневник туда же, в огонь, но замешкался. Все его записи хранились здесь, и он просто не решался их уничтожить. Тогда он поднялся наверх и, переборов трусость, открыл окно нараспашку. На него тут же устремились десятки белых, ненавидящих глаз, но он больше не мог и не хотел бояться их. — Эй, брамины и толстороги! — закричал Том, высунувшись из окна. – Вот, ловите, почитайте. Он с размаху выбросил дневник в окно, тот улетел и шлепнулся где-то в темноте. Том захохотал: судя по характерному звуку, книжка приземлилась в коровью лепешку. — Вы меня не достанете и не съедите! — заверил Том животных. — И тогда вы умрете тут с голоду, дураки!        Гордый собой и своей речью, Том был уверен, что брамины испугались его заявления, так как они стали стучать в дверь еще громче. Стук всё нарастал, и казалось, он уже в голове у мальчика, но тот уже знал, что делать. Он спустился вниз, чиркнул спичкой и торопливо поджег кусочки дневника в костре. Огонь жадно съел бумагу и принялся за мамино платье, а затем за ножку стула. Когда загорелся самогон, весь костер будто взорвался, взвившись ярким пламенем, будто разъяренный коготь смерти. Завороженный этим зрелищем Том смотрел, как красные языки лижут потолок второго этажа, и его лицо словно тоже горело от жара. Казалось, что брамины сейчас выломают дверь и ворвутся к нему — таким сильным был стук.       Пламя стремительно приближалось к нему: горели стены, трещал, готовый вот-вот обвалиться потолок. Том сидел на ступенях лестницы и смотрел на это. Ему было жарко, пот градом струился по спине, но он не обращал на это внимание. Довольная улыбка озаряла его лицо: ведь кошмар, в котором он жил несколько последних недель, наконец закончился. С громким треском обвалился второй этаж, и вместе с ним стол, кровать и массивный платяной шкаф. Крыша уже тоже горела, грозя вот-вот обрушиться мальчику на голову. Он смотрел на пожар, маленькая рука крепко сжимала в руках монетку с изображением главного врага НКР. Том не знал, горит он вместе с домом или нет. Боль, которую он испытывал сейчас, смешивалась с радостью и чувством завершенности. Наверное, брамины ворвались в горящий дом и горят вместе с ним, потому что их крики стали просто невыносимы. Глупые брамины, думал Том, их отец не учил не играть с огнем. — Значит, ты все-таки соврал мне про алкоголь, — строго сказал голос у него над головой. Том открыл глаза и увидел перед собой Ливерия. Он стоял посреди огня и дыма, а с его волос капала вода. — Хоть расскажи, какой он на вкус? — Такая гадость, — поморщился Том, вспомнив мерзкий вкус папиного пойла. — хотя мне кажется, что взрослые не ради вкуса его пьют. — Хм... — сдвинул брови Ливерий. — Значит, не много я и потерял. Ну да ладно. Пошли отсюда. — Я думал, ты больше не придешь. — сказал Том, улыбнувшись. Легионер улыбнулся в ответ. — Я пришел сказать, что животные ушли. — сказал он. — Они поняли, что не смогут тебя съесть и ушли. Ты можешь выйти из дома. — Правда? — обрадовался Том, вскакивая на ноги. — Они все ушли, ты не врешь? — Не вру, — замотал головой Ливерий. — Пойдем, пока нас тут не завалило. Я отведу тебя к маме и папе. Том поверил ему. Они вместе пошли через горящий дом, прямо по обугленным доскам, а головы их посыпало пеплом. На пороге Том снова замер, вспоминая свой прошлый страх. Ливерий заметил его замешательство, обернулся и решительно поманил рукой. — Слушай, — вдруг понял мальчик, — моих папы и мамы ведь нет уже в живых, так? — Рыжий кивнул. — И тебя тоже? — еще кивок был в ответ. — Значит, и меня нет, — уже не сомневаясь, заявил мальчик, а потом смело шагнул за порог. — Тогда пойдем. Как уже было сказано, Томас не боялся смерти. — Смотри, — Бун вытащил из-под гнилой доски мятый, грязный листок, на котором неровным детским почерком была написана записка. — еще одна. Курьер поправил ковбойскую шляпу и подошел к напарнику, взяв записку в руки. Мимо них, хромая на полусгнившую ногу, прошел истощенный до изнеможения вьючный брамин, на спине которого болтались тюки и веревки. — Мне так плохо одному, я так хочу, чтобы мама с папой вернулись, но они не вернутся — ведь я их убил, — зачитал Курьер вслух и покосился на две могилы перед домом, от которого остался только фундамент и пара стен. — Бедный парнишка. Это была четвертая страничка из дневника, которую они нашли на территории фермы. По обрывочным запискам они догадались, что произошло на этой ферме, и почему она стоит покинутая. Курьер и Бун подошли к сгоревшему дому. От него ничего не осталось, кроме старого холодильника и растрескавшейся ванной. Дочерна обгоревший скелет ребенка лежал неподалеку, засыпанный пеплом и заваленный обуглившимися досками. — Пару месяцев назад два рекрута из Легиона Цезаря проникли в Сёрчлайт и открыли там столько бочек с радиоактивными отходами, сколько смогли, — напомнил Бун. — Оба погибли на месте, но все, кто был в лагере, погибли тоже или стали дикими гулями. — Как и родители этого паренька, — вздохнул Курьер. — Каково ему было здесь, совсем одному? Неудивительно, что он тронулся умом. Он заметил что-то блестящее под костлявыми пальцами скелета. Нагнувшись, он поднял монетку — динарий Легиона. Повертел в руках, подбросил в воздух, вновь поймал и закинул в мешок к остальным богатствам. Путешественники двинулись дальше в сторону вымершего, зараженного Сёрчлайта, оставляя позади сгоревший дом и истощенных браминов.