История спасения

Равиль прилег, как ему казалось, всего лишь на минуточку, в надежде хотя бы на миг прикрыть глаза и немного расслабиться. Он был полностью вымотан и опустошен жуткими трагедиями, которые произошли в последние дни. Сначала расстрел родителей у них с сестрой на глазах, так как старики отказались покинуть гетто, потом утомительный путь в неизвестность. Их везли в тесном вагоне, где нельзя было даже присесть; совсем не кормили. Поезд по неведомым причинам надолго останавливался, и это было еще хуже, чем если бы они продолжали ехать. Равиль и Ребекка были уверены, что их отправят в какой-нибудь молодежный трудовой лагерь. На это они надеялись до самого конца пути, пока не попали в Освенцим. Увидев, что здесь творилось, Равиль не поверил своим глазам. Просто в голове не укладывалось, как можно было уничтожать людей вот таким жутким способом. Старых и больных убивали сразу, а все, кто моложе и крепче, должны были работать, пока не упадут замертво или же не исхудают до состояния скелетов. Человеческая масса должна была приносить пользу, служить на благо Рейха, пока не выработает себя, и лишь потом уничтожаться. В этом была вся страшная суть данного чудовищного и античеловеческого замысла. Живые завидовали мертвым, ведь те погибали сразу, по прибытии в лагерь, ничего не поняв, практически без мучений. И спастись от этой судьбы было невозможно. Грязь, антисанитария, голодное существование, болезни, дикий холод, непосильный труд под прицелами автоматов — вот что ждало тех, кого временно оставляли в живых. И правил, которые позволяли бы выжить, — не существовало. Все, чему учил Равиля его отец, владелец крупного антикварного магазина, а именно: быть внимательным, прозорливым, сметливым, стремиться нравиться людям, но одновременно не действовать себе в убыток — все это здесь оказалось полностью бесполезным. Другой мир — другие законы. После того, как они с сестрой прошли обработку (их помыли, обрили, набили номера, выдали какие-то тряпки вместо одежды) они прошли через весь лагерь до самой больницы, и за этот час увидели все: колонны тощих людей, горы трупов, продуваемые ветром насквозь бараки вместо жилищ. На фоне всего этого толстомордые нацисты со своими лоснящимися от сытости собаками выглядели более чем преступно. Равиль сразу понял, что придется приспосабливаться. Но как? Как им с Ребеккой устроиться здесь, чтобы не попасть в общую кучу трупов, которые сваливали на грузовики с красными крестами и куда-то увозили? Спросить было не у кого. Новый день дал надежду. Доктор Менгеле произвел на них хорошее впечатление чуткого и доброго человека. Он очень внимательно и подробно расспросил Равиля, чем они когда-либо болели, были ли операции, есть ли на что-то аллергии. Разговаривал он вежливо, даже ласково, успокоил их, сказал, что теперь они в безопасности. Правда, их не покормили, а Равиль зверски хотел есть, ведь в дороге они пробыли три дня, и на протяжении всего этого времени ничего не получали. У него в кармане нашлись семечки и несколько конфет, но все это он скормил голодному пацаненку лет шести, который в вагоне оказался рядом с ним, жадно хватал его пальцы губами, словно птенец, преданно заглядывая в глаза. Как тут положишь что-то себе в рот? А потом их с Ребеккой разместили в разных палатах и поставили какие-то капельницы, как сказал доктор, — питательные. Равилю хотелось верить в завтрашний день, что все будет хорошо, хотя он совершенно не понимал, почему они с сестрой оказались в больнице и для каких целей могли понадобиться доктору, ведь они абсолютно здоровы. Но тот часто забегал, суетился, проверял их состояние, в общем, проявлял искреннюю заботу и был необыкновенно радостным и воодушевленным. Равиль так устал, что ему не хотелось ни во что вникать, и он просто доверился этому человеку. И тут появился этот немец. Он выдернул Равиля из-под одеяла и приказал идти за ним. Хуже всего было то, что увели его одного, а Ребекку оставили. Но, может, это и к лучшему? Пусть хотя бы она будет в безопасности. А потом он оказался в доме этого начальника, среди его слуг (кстати, вроде бы неплохих людей), которые успели сказать ему несколько успокаивающих слов. Их хозяин представился Стефаном Краузе. Беседа с ним повергла Равиля в шок. Нацист что-то говорил ему о порке, подчинении, постели. Сначала Равиль ничего не понял, и лишь после его ухода до него дошел смысл слов немца. Равилю исполнилось семнадцать лет, и он не был невинным в полном смысле этого слова. То, что собирался с ним проделывать этот немец, называлось развратом и грязью. Он знал, что есть такая категория мужчин-извращенцев, которые бесчестят молодых юношей, издеваются над ними, получая от этого сексуальное удовольствие. Но почему нацист для этих целей выбрал именно его? Равиль не мог понять. После ухода хозяина добрая немка накормила его кашей, также дала кусок хлеба и стакан чая. Впервые за последнее время он наелся досыта, вот только он не чувствовал вкуса еды. Все его мысли сосредоточились на развратных желаниях этого немца, огромного и страшного человека с жестоким лицом и пустыми, ледяными глазами. От этого его начинала бить мелкая дрожь, несмотря на то, что в доме было тепло. Он уединился в своей комнате и прилег на кровать, забился в уголок, словно найдя убежище. Хотя какое может быть убежище в стане врага? Быть может, именно сейчас он доживал свои последние часы, а завтра его истерзанный труп тоже попадет в грузовик с красным крестом, и его увезут туда, где у мертвых нет могил, и никто никогда не узнает, где он похоронен. Постепенно Равиль пригрелся и задремал. Ему приснился сон: их магазин, набитый причудливыми и дорогими вещами. Бой старинных часов, щебетание птички в клетке. Его отец, пожилой человек, не потерявший веселости и бодрости, считал за прилавком деньги. И рядом с ним он сам, Равиль, счастливый и беспечный. Казалось, так будет вечно. Пока не пришли они… Что-то встряхнуло его, и Равиль проснулся. Неужели опять оказался в вагоне? И где же Ребекка? Юноша приоткрыл глаза и увидел кошмар наяву. Над ним стоял этот немец. На лице его подобие улыбки, напоминающей оскал зверя. Равиль тут же вскочил с кровати. До него дошел смысл слов хозяина. Да, у него теперь был хозяин. А он наивно полагал до недавнего времени, что все люди свободны. — Я… не помылся… — пробормотал он растерянно. — Простите, господин офицер, я уснул… — Иди за мной! — резко бросил ему нацист и вышел из комнаты. Равиль покорно следовал за ним. Место, куда они пришли, походило на спальню. Он окинул унылым взглядом большую кровать, шкаф, другую мебель, окошко, плотно занавешенное однотонными шторами желтоватого цвета. Офицер закрыл дверь на задвижку, приоткрыл дверку шкафа, достал из него графин со спиртным, налил в рюмку и опрокинул порцию себе в рот. Равилю невольно захотелось, чтобы немец подавился и сдох. Он стоял у стены, сжав зубы и до боли сцепив пальцы рук. В голове была пустота. Он даже предположить боялся, что его ожидало, и совершенно не знал, как себя дальше вести. Тем временем Краузе стал раздеваться. Он снял китель, брюки, сорочку, остался в подштанниках и белой майке. Это был рослый и плечистый мужчина, коротко стриженный, весь седой. Черты лица его можно было назвать приятными, если бы не носили на себе печать жестокости. Из выреза майки выбивались завитки коротких светлых волос. Равилю стало невероятно противно. Усилием воли он взял себя в руки и продолжил безмолвно ждать, стараясь не встречаться с немцем взглядом. Раздалось булькание — тот налил себе еще. Потом приблизился, тихо ступая по мягкому ковру голыми ступнями. Равиль перестал дышать. Ближе, ближе, ближе, пока они не оказались чуть ли не вплотную. Полшага назад, и юноша уперся лопатками в стену. Он слышал нарастающий стук, такой громкий, отдающийся в ушах, а потом догадался. Это билось его собственное сердце! Немец что-то тихо сказал, но парень не понял, не расслышал. — Посмотри на меня! — громко и четко произнес Стефан. — Ты ослушался уже трижды. Ты не помылся, это раз. Ты не слушаешь, что я говорю, это два. И я предупреждал тебя, чтобы ты не смел отступать или отстраняться? Было такое? — Я не знаю, — неожиданно вымучил из себя Равиль и поднял на немца глаза, выполняя приказ посмотреть. Вид у офицера был обескураженный. Их лица оказались так близко, но тела не соприкасались, немец просто опирался рукой о стену рядом с плечом Равиля. — Ты не знаешь… — задумчиво повторил офицер, а потом вдруг одобрительно кивнул головой. — А ведь в этом есть смысл. С этого момента тебе и не нужно что-то знать. Я вижу, ты не очень сообразительный мальчик, и не можешь запомнить сразу весь комплекс приказов. Значит, начнем с самого начала. Раздевайся! Равиль был так поражен, что чуть было не упал в обморок. Губы его дернулись в судороге, напоминающей усмешку. За последние сутки он уже раздевался здесь два раза. Но один раз это было в толпе, на обработке, поэтому не так жутко, а второй раз — перед тем добрым доктором. Раздеваться, находясь один на один с незнакомым мужчиной, ему еще не приходилось никогда. Офицер тем временем подбодрил его кивком. Взгляд Равиля вдруг принял упрямое и жесткое выражение. Возможно, так смотрел он на мир, когда был вынужден отнести к ветеринару любимого и смертельно больного кота, чтобы умертвить. Именно так смотрел, сам изнемогая от голода, когда кормил семечками маленького пацаненка. Он — мужчина, и надо было терпеть, ведь мужчины часто делают совсем не то, что хотят. Медленно, зябко вздрагивая, Равиль снял с себя серые брюки и рубашку, оставшись в одних трусах. Он стоял перед немцем, тонкий, стройный и гибкий, не зная, куда спрятаться от пристального взгляда немца и деть трясущиеся руки. — Отлично. Послушный мальчик, — одобрил немец дрогнувшим голосом. Равиль прищурился. Запал, значит, урод. Тем временем офицер указал ему в сторону кровати. Юноша, ожидавший этого, сделал пару шагов в сторону койки, аккуратно обходя Стефана, словно бешеную собаку, потом присел на край. Проклятое волнение не давало сосредоточиться. Его уже не било мелкой дрожью, а начинало колотить от ужаса, словно в ознобе. Немец опять сделал жест, и Равиль, повинуясь ему, вытянулся на кровати во весь рост. На лице нациста заиграла довольная улыбочка. — Молодец, — бессвязно пробормотал он. — Сейчас ты узнаешь, что такое настоящий мужчина. Расслабься, я доставлю тебе удовольствие. Офицер присел рядом на край постели, наклонился и поцеловал юношу в шею один раз, а потом второй. Ничего более мерзкого парень в жизни не испытывал. Всю жизнь отец учил Равиля стойко выносить неприятности, бороться до самого конца, не сдаваться и прилагать все, даже немыслимые усилия, чтобы выжить. Но сейчас, вот в такой ситуации, парень чувствовал себя настолько униженным и раздавленным, что смерть вдруг показалась ему лучшим уделом, чем добровольно отдать тело во власть нацисту и подставить ему зад. Сжав зубы, некоторое время он терпел эти отвратительные поцелуи. Ладонь Стефана легонько сжала ему бедро, дыхание немца заметно участилось. А далее все пошло не по сценарию. — Руки убери, — неожиданно даже для самого себя процедил Равиль сквозь сжатые зубы. Немец приподнялся и застыл, глядя на Равиля то ли с ужасом, то ли с восхищением. Парень быстро сел на постели, попытавшись сгруппироваться и прижать колени к подбородку, но Стефан с ловкостью умудрился ухватить юношу за горло, сдавив ему шею, и опять потянул к себе. — И ты еще смеешь мне сопротивляться, жидовский ты грязный сученыш! — прошипел он ему прямо в лицо. Равиль стал отчаянно изворачиваться в железных, сильных руках, пытаясь отвернуть от своего мучителя лицо. — Убери руки, фашистская ты сволочь! — простонал он, извиваясь под тяжестью напирающего тела мужчины. Почувствовав бедром его эрекцию, парень пнул коленом прямо туда, одновременно нанося Стефану удар ладонями по грудной клетке. Стефан взвыл от боли. Былая рана в груди все не успокаивалась и постоянно напоминала о себе. Он отпрянул, слегка согнулся, а потом яростно уставился на Равиля. — Значит, так? Понятно. Не хочешь по-хорошему, так будет по-плохому! Стефан вскочил с кровати, сделал глоток коньяка прямо из графина, а потом извлек из одного отделения шкафа железные наручники. — Тебе конец, маленький мерзавец, — произнес он голосом, дрожащим одновременно от возбуждения и гнева. Момент — и мужчина всей своей массой навалился на Равиля, заламывая его запястья, выворачивая их, пытаясь приковать к железному изголовью кровати. Равиль не уступал, тяжело дыша, он бился до последнего. Потом, изловчившись, дотянулся рукой до светильника, который стоял рядом на прикроватной тумбочке, схватил его и огрел немца со всей дури по голове. Тот негромко вскрикнул и несколько обмяк. Обрадовавшись частичной победе, Равиль нанес еще один удар. Похоже, что фашист потерял сознание. Так ему и надо, чтоб он сдох сто раз! Собравшись с силами, юноша сбросил с себя офицера. Выбравшись из-под него и ловко приковав наручниками руки мужчины к железным прутьям спинки койки, бросился одеваться. Стефан слабо застонал и шевельнул головой. Равиль не мог ждать ни секунды. Он быстро натянул на себя брюки, рубашку. Руки его тряслись, но он знал, что должен сделать все, как полагалось. Он подобрал с пола носок немца, затолкал его ему в рот и крепко обвязал сверху его голову полотенцем, которое нашел под подушкой, надежно зафиксировав им кляп. Осталось выключить свет и уйти. Парень выскочил в прихожую дома, накинул на себя ватник, который ему днем выдал Карл, впихнул ноги в войлочные ботинки. Все. Бежать. Назад, в больницу, к доброму доктору Менгеле, туда, где сейчас, как был уверен Равиль, находилась его сестра — Ребекка.