История спасения

Когда Равиль и Стефан вышли из подвала и добрались до спальни, настроение офицера вдруг резко изменилось. Лицо его омрачилось, как только они переступили порог комнаты. Немец решительным шагом подошел к шкафу, открыл его и, достав ремень, развернулся к Равилю. Поняв, что его ждет, потрясенный таким оборотом, парень отступил назад. — Нет, только не это, — в отчаянии, со слезами в голосе забормотал Равиль, — ты же мне обещал! Нет, пожалуйста, я не выдержу, я и так обессилел! — Сейчас я тебя взбодрю, мелкий ты гаденыш, — яростно выпалил Стефан. — Значит, говоришь, я плохо с тобой обращаюсь? Ну держись у меня. И мне наплевать на твою гордость, душу и задницу, как, я абсолютно уверен, и тебе на меня! После этих слов на парня посыпался град ударов. Порка была очень энергичная и быстрая. Немец с энтузиазмом отстегал его ремнем прямо через одежду. Равиль сопротивлялся как мог в попытках уклониться. У него был шанс укрыться под кроватью, но он не осмелился, боясь, что от этого хозяин рассвирепеет еще больше. — И посмей еще хоть раз меня расстроить! — свирепо приговаривал Стефан между ударами. — Тварь ты неблагодарная! Я столько для тебя сделал! Говоришь, плохо живется? Я устрою твоей еврейской шкуре веселую жизнь! Заключительным ударом немец впечатал в бедро Равиля железную пряжку ремня, отчего парень громко взвизгнул. В глубине дома заплакал Данко, до которого, очевидно, донесся этот крик. — Ты еще и ребенка мне напугал! — вновь начал орать Стефан, схватив Равиля за ухо, которое подозрительно хрустнуло. — Не смей шуметь, скотина. Говори немедленно, чего тебе не хватает в этой жизни? — Нет-нет, все хорошо, — умоляюще лепетал Равиль. — Мои взгляды резко изменились, господин офицер, я очень благодарен за все, что вы для меня делаете, а особенно за воспитательный процесс, меня чаще нужно наказывать! — Вот так-то! — торжествующе провозгласил Стефан. — Еще хоть одно малейшее непослушание или провинность, и ты вновь будешь бит! Я относился к тебе, как к человеку, даже назначил определенный день для порки, но ты хорошего обращения, видно, не понимаешь. Значит, будет по-плохому! Он отшвырнул ремень и наконец выпустил из железных пальцев ухо парня, ставшее пунцовым. — Быстро на кухню, Эльза сварила для тебя, засранец, бульон! — гаркнул на него Стефан. Равиль, жалобно всхлипывая, попытался встать с пола, но не получилось, и он на четвереньках выбежал из хозяйской спальни. В гостиной он встал на ноги, цепляясь за кресло, вытер зареванное лицо порванным рукавом рубахи и, спотыкаясь, отправился на кухню. — Бедный, — шепнула ему Эльза. — Как же ты нас напугал! Равиль быстро умылся в кухонной раковине, чтобы текущие из носа сопли не попали в тарелку с едой, и чинно сел за стол, поморщившись от боли в заднице, которая теперь вернулась в свое нормальное, раскрашенное синяками, состояние. Он был такой голодный, что даже не заметил, как проглотил весь суп, после чего получил еще стакан сладкого чая и булочку. За едой он постепенно обрел былое хладнокровие. Итак, весь его план вызвать в фашисте жалость и хоть какие-то романтические чувства с треском провалился. Все мучения оказались напрасными. Любовного стишка и слезливой беседы хватило ровно на то время, пока они находились в подвале, а когда вышли, Стефан увидел свой шкаф, контуженого гада сразу переклинило, и он схватился за ремень. Поев, парень еще с минуту сидел на стуле, мрачно разглядывая стенку напротив. Выхода не было, значит, придется терпеть, ну и как-то пытаться сглаживать особо острые углы, а сейчас нужно было идти и получать следующую порцию ругательств и колотушек. Он с тяжким вздохом поднялся и крайне неохотно вернулся в спальню. Стефан полулежал на кровати и разбирал старую подшивку газет за сорок первый год, которую прихватил из подвала. Страницы пестрели докладами о сплошных победах Германии на всех фронтах, но былые времена, видимо, уже не вернуть. Статьи в газетах от этого года содержали гораздо менее оптимистичные новости. Офицер метнул хмурый и мстительный взгляд на вошедшего Равиля. — Поел? Отлично. Теперь набери ванну, полежи в ней и помойся. А потом я снова буду тебя лупить, пока твоя шкура не покроется кровавыми пузырями. Быстро! — Слушаюсь, господин офицер! — прошелестел Равиль и бросился исполнять. Но и ванной, в которую он скоро улегся, не было никакого покоя. Через минуту Стефан возник на пороге и заявил: — Все, с меня хватит. Раз я такой жестокий деспот, завтра же отведу тебя в лагерь. Пристрою в бригаду на строительство химического завода, в ней как раз сегодня все передохли. Тебе понравится. Пятнадцать километров туда, пешочком, пятнадцать обратно, рабочий день длится десять часов, будешь махать лопатой и таскать на себе кирпичи. Ты и неделю там не продержишься! — Как скажете, господин офицер! — тихо отозвался Равиль, не поднимая глаз и погружаясь до самого подбородка в теплую воду. Стефан решительно тряхнул головой и скрылся, захлопнув за собой дверь. Равиль в напряжении ожидал очередную сцену, понимая, что этим дело не закончилось. Так и есть, через пару минут наступило явление номер два. — А почему, собственно, химический завод?! — вскричал офицер. — Есть и другие, еще более теплые места. Я определю тебя в зондеркоманду! Будешь вырывать у мертвецов золотые зубы, потом таскать трупы из газовой камеры в крематорий и заталкивать в топку! Очень подходящая работа, раз тебе так плохо здесь, у меня, живется, и с тобой жестоко обращаются! — Как скажете, господин офицер! — Да, и это последний день, когда ты ешь вместе с моими слугами. С завтрашнего дня будешь стоять в общей очереди за теми помоями из гнилых и червивых отходов, которыми здесь питаются все заключенные! Ясно? — Как скажете… — Да что ты заладил одно и то же?! — в бешенстве заорал на него Стефан. — Забыл все другие слова, придурок? Утопить бы тебя в ванне, как щенка, и хорошо бы было! Стефан вновь ушел и хлопнул дверью. Услышав последние слова фашиста, Равиль резво вскочил и принялся поспешно смывать с себя мыльную пену. Нужно срочно делать отсюда ноги. С придурка станется — ведь в самом деле мог запросто утопить! Парень завернулся в теплый халат и вышел из ванной, не отваживаясь предположить, что его ждало дальше. К его удивлению, Стефана в спальне не было. Равиль обнаружил его в гостиной. Тот уютно расположился на диване поближе к камину, читал газету, пил чай и с видимым наслаждением жевал булочку. Выражение лица его было уже гораздо более благодушным, но, увидев Равиля, он вновь сурово сдвинул брови и состряпал свирепую морду. — И даже не умоляй меня, как я сказал, так и будет, — произнес офицер и сладко зевнул. «Может, сейчас он набьет брюхо булками и успокоится?» — с тоской подумал Равиль, а вслух сказал, решив ему подыграть: — Умоляю вас, господин офицер, не наказывайте меня так строго, дайте мне еще хоть один шанс доказать преданность! Я буду очень стараться, и готов сделать все, что бы вы ни приказали! — А куда ты денешься? — с самодовольной улыбкой отозвался Стефан. — Сделаешь, и еще как. Будто у тебя огромный выбор. Слушай, будь добр, принеси мне ручку и тетрадь из кабинета, я нашел цитату для доклада, нужно ее выписать. — Можно я возьму у вас в бюро сигарету? — тут же скороговоркой выпалил Равиль, набравшись наглости. Стефан снисходительно кивнул. У Равиля значительно отлегло от души. На сегодня, похоже, сольное выступление закончено. Хорошо, что хоть не стал бить второй раз. Наверно, фашист замучился на службе, подписывая кипы смертных приговоров. Но ничего, ведь они еще лягут в постель, и придется терпеть пыхтение за своей спиной. Равиль быстро принес офицеру что требовалось, а потом ускользнул на кухню, где с наслаждением покурил, приоткрыв створку окна. Угрозы немца отправить его в лагерный барак не на шутку растревожили душу юноши. Даже если Стефан сделал бы это в воспитательных целях только на пару дней, чтобы напугать, Равиль все равно не был уверен, что смог бы это вынести. К тому же, парня давно и не на шутку беспокоило присутствие в жизни офицера его секретаря, Маркуса Ротманса, которого тот регулярно потрахивал, в чем Равиль был абсолютно уверен. Незаменимых, как известно, нет. Если Стефан в нем разочаруется, наступит конец всему благополучию и для него, и для Ребекки, а в койке офицера будет царить этот белобрысый, похожий на крысу Ротманс. Равиль пришел к выводу, что идея запереться в подвале была крайне неудачной. Стефан зациклен исключительно на себе и абсолютно не поддавался никакому влиянию или убеждению. Вернувшись в гостиную, Равиль попытался подсесть к нему на диван и взять за руку, но тот резко отдернул ладонь. — Уйди, Равиль, от греха. Я очень и очень злой на тебя, ведь ни одного дня нормально не спал, пока ты сидел в подвале. — Извините… — прошептал Равиль. Он уныло поплелся в спальню, снял халат и обнаженный залез под одеяло. Потом вспомнил, что не намазал мазью синяки, но подняться не было сил. Он лежал в ожидании офицера. Жизнь казалась серой и беспросветной и, кроме смерти, похоже, ждать было нечего. Вскоре пришел Стефан, он раздевался в полной темноте. — Кстати. Слышишь, Равиль? — примирительно заговорил он. — Я ведь перевел Ребекку на другую работу. Мне не нравилось, что она бегала по лагерю с тележкой, да и в том бараке, где они сортировали вещи, я обратил внимание на жуткие сквозняки. Теперь твоя сестра будет шить постельное белье для офицеров и работать в теплом помещении, сидя на стуле, что немаловажно. Правда, там требуют выполнение нормы, но, как мне сказали, сестра твоя очень хорошо справляется. — Спасибо, господин офицер, — дрожащим голосом, страдальчески отозвался Равиль. Стефан забрался к нему под одеяло, придвинулся и обнял юношу за плечи. На всякий случай Равиль жалобно всхлипнул. — Что опять не так? — начал вновь раздражаться немец. — Прекрати уже страдать, давай мириться. Ну, сам посуди, не мог же я оставить твою выходку без последствий! Ты должен был быть наказан! — Мне этого еще и мало, меня нужно бить гораздо чаще и сильнее, — горестно поддакнул ему Равиль. — Отрок должен быть бит! — продолжал горячиться немец, но в голосе у него появились заискивающие и виноватые нотки. — Когда у юноши болит задница, у него в его голове прибавляется ума. Разве я не прав? — Вы совершенно правы, господин офицер, я просто поражаюсь вашей мудрости. Только задница у меня болит постоянно и внутри, и снаружи, а вот ума почему-то до сих пор не прибавилось. — Все, хватит, — шикнул на него Стефан. — Спи давай, не раздражай меня больше. — Слушаюсь, господин офицер. Стефан с чувством, весьма ощутимо врезал ему ладонью по многострадальному заду, и они наконец пристроились спать. Секса не было, и Равиль не знал, радоваться ему по этому поводу или огорчаться. А вдруг Стефан охладел к нему и действительно надумал отправить в лагерь? С этими печальными мыслями парень погрузился в тяжелый и беспокойный сон. Проснулся он утром и в одиночестве. Итак, для минета хозяин его не разбудил. Не зная, как отнестись к данному факту, Равиль еще некоторое время нежился в кровати, а потом, ощутив зверский голод, быстро оделся и отправился на кухню, где съел целых две тарелки каши. Сердобольная Эльза подложила ему и маргарина, и даже ложечку джема из банки, который предназначался исключительно для Данко, но Равиль не стал протестовать — уж очень сегодня захотелось сладкого. После этого он взял из запасов Стефана сразу две сигареты, решив с горя укуриться до смерти, и вышел во двор. С наступлением весны и теплой погоды Карл оборудовал для слуг в дровнике что-то вроде маленького уголка отдыха, смастерил скамейку и столик. Здесь можно было уединиться и предаться своим тяжким мыслям. В дровнике приятно пахло деревом, смолой, закрыв глаза, можно было даже на миг представить, что ты на свободе, где-нибудь в лесу. Вот только птички не пели. Если и были слышны какие-то звуки, так это лай собак, гул моторов проезжающих мимо автомобилей, каркающие крики охранников и конвойных, а иногда и выстрелы, каждый из которых означал, что в этот момент оборвалась чья-то жизнь. Равиль курил, а мысли его работали лишь в одном направлении — как обуздать звериную натуру Стефана и сделать так, чтобы тот проявлял себя более мягким, сдержанным и добрым. Неужели у немца не было ни капли совести, и ему ни грамма не стыдно постоянно избивать Равиля, зная, что это становилось достоянием всех его слуг? В это время в дровник вошел Карл. Равиль приветливо ему кивнул, обратив внимание на то, что вид у слуги мрачный и крайне озабоченный. — Мне нужно срочно поговорить с тобой, Равиль. — Хочешь сигарету? — предложил в ответ юноша. — Возьми, у меня две. — Не надо, я свои. Карл курил самокрутки, выменивая табак на сахарин, который у него оставался от собственного пайка, положенного капо. — У нас случилось несчастье, — начал он взволнованно и сбивчиво, — с нашей Сарой беда. Выяснилось, что она беременна, и срок уже очень большой. — Я знаю, — вяло кивнул Равиль, — я случайно услышал, как женщины на кухне про это говорили. А в чем же беда, Карл? Карл вздохнул, собираясь с мыслями, пытаясь подобрать нужные слова. — Сейчас попытаюсь тебе объяснить. Мы живем здесь, в доме господина офицера, уже пятый месяц, верно? Так вот, примерно именно такой срок беременности Сары, а это означает, что отцом ребенка теоретически может быть наш хозяин. Я думаю, что у господина Краузе в лагере немало недоброжелателей, мечтающих его подсидеть. Возьми хотя бы этого противного Отто Штерна, который вечно возле него толчется. Сексуальная связь с еврейкой для арийца — это преступление, которое может быть наказано полным разжалованием и даже тюремным заключением. А какой это позор! В наше время, чтобы уничтожить человека, достаточно простого подозрения, а тут, вроде, есть и доказательство — беременность девушки, и ничего не опровергнуть. Как он докажет, что ничего не было? Равиль напряженно молчал, пытаясь осознать все сказанное, а слуга продолжал: — Краузе - человек далеко не глупый, поэтому поймет, что Сару нельзя отправлять в больницу рожать или избавиться от плода, ведь там сразу установят срок! Сплетня эта тут же разлетится по всему лагерю, и нашему Краузе конец! — И что же делать? — настороженно спросил Равиль. — Как ты думаешь, Карл, каким образом он поступит? — Я думаю, что он ее собственноручно убьет, другого выхода нет, — сказал Карл и грузно опустился на лавку рядом с парнем. — Как же — убьет? — растерялся Равиль. — Неужели больше совсем ничего не придумать? — Мне еще приходит в голову, что он, в попытках спасти девушке жизнь и самому не попасть под подозрение, прикажет избить Сару так, чтобы у нее случился выкидыш. — Какой кошмар, — ужас сковал все тело парня, ему даже стало дурно и затошнило. — Как это возможно? — Еще как возможно! Но самое страшное, что если ему придет в голову подобное решение, то он, скорее всего, попросит это сделать меня. — Но почему тебя? — А кого, Равиль? Тебя? Или адъютанта, который может обо всем догадаться и потом насплетничать? Сам офицер точно бить ее не будет, я в этом уверен. Ты не представляешь, как я расстроен, Равиль. Я ведь полюбил нашу девочку, словно родную дочь. Как же мне поднять на нее руку? Я уже не знаю, что для нее хуже — смерть или потерять ребенка таким вот зверским образом. Но решать, конечно, все равно будет господин офицер, от нас мало что зависит. А теперь слушай, к чему, собственно, я затеял с тобой весь этот разговор. Равиль, угнетенный самыми плохими предчувствиями, насторожился и весь обратился во внимание. — Сам понимаешь, что господин Краузе задаст девушке вопрос - от кого ребенок. И, к сожалению, под его подозрение можешь попасть ты. Он может запросто решить, что именно ты и сотворил этот грех. — Я?! — пораженно вскричал Равиль и вскочил. — Я?! Карл! Но это ведь точно не я, мы ведь с ней толком даже никогда и не общались! — А ты докажи это нашему господину, если его вдруг осенит подобная мысль! Ты ведь отлично знаешь, что слышит он только себя самого! А тут еще может серьезно приревновать или вообразить, что ты его предал. — Господи! — Равиль прижал ладони к полыхающим от стыда щекам. — Карл, но ты ведь сам не подкинешь ему подобную идею? И, в случае чего, вы с Эльзой подтвердите, что у меня с Сарой ничего не было? — Разумеется, мальчик. Но что сама Сара скажет нашему хозяину? Он же потребует назвать отца. Вдруг, чтобы оградить того мужчину, она возьмет, да и назовет твое имя! Это будет логично, так как ты фаворит офицера и тебе вроде как все сходит с рук. У Равиля подкосились ноги, и он сел, дрожащей рукой потянулся за второй сигаретой. Все мысли его окончательно спутались. А еще вчера он страдал и думал, что у него есть проблемы! Да если прозвучит хоть намек на то, что он был с Сарой, Равиль был уверен, что фашист разорвет его на куски, ведь он запрещал ему даже разговаривать с ней! — Что же мне делать? — растерянно пробормотал он и с надеждой уставился на Карла. — Молчать, — резко ответил старый немец. — Сидеть и молчать. И ни в коем случае не заступайся за бедную девочку, иначе Краузе может решить, что ты испытываешь к ней больше, чем просто обычную симпатию или солидарность. А Саре нашей, похоже, мы уже ничем не можем помочь. Нам нужно сохранить хотя бы твою жизнь, Равиль. Помни об этом. — Так как же он все-таки поступит? — тихо, упавшим голосом спросил Равиль. — Не знаю, — покачал головой Карл, — но мы больше не имеем возможности утаивать от него страшную правду. Эльзе может очень сильно достаться за то, что она скрывала беременность Сары, ведь женщины живут в одной комнате, и она-то должна была все это узнать самая первая и тут же доложить хозяину. Она решила сказать сегодня, после того, как господин офицер пообедает. Прошу, Равиль, не зли и не раздражай хозяина во время обеда, будь с ним милее. — Это бесполезно, — с безнадежным отчаянием махнул рукой юноша, — он кидается, словно дикий зверь, и по поводу, и без повода. — После еды наш господин обычно добреет, это мы уже заметили, — продолжал Карл. — Когда Эльза скажет ему, он, конечно, взбесится, но решение вопроса придется отложить до вечера, так как на обед у него лишь час. Пока он проорется, а там, глядишь, нужно будет уже ехать в комендатуру. А дальше всем нам придется положиться на Бога… — Бедная Сара! — вырвалось у Равиля. Но в этот момент он осознал, что на самом деле переживал больше не за Сару, а за собственную шкуру. Это было горько, ужасно, но совершенно достоверно. Карл поднялся с лавки и вышел из дровника, оставив Равиля одного. Огонек тлевшей сигареты медленно добрался до указательного пальца юноши и обжег кожу. Он вскрикнул и быстро потушил окурок. Вот так же внезапно совсем скоро мог потухнуть огонек тлеющей в нем жизни, всего лишь одним простым нажатием пальца на курок несущего смерть оружия.