He lives

Постепенно он научился ориентироваться среди кошмаров - хорошим снам в это логово дорога была закрыта; он чувствовал присутствие чужого разума во всем, в каждом вдохе, который делал, в солнечном свете и солнечной же радиации, в пустоте покинутых отсеков, полных преимущественно ненужного хлама. Разве тебе нужна карта, разве тебе нужен путь, - вопрошает он сам себя, но не может найти ответа. На календаре какой-то день какой-то эпохи - это неважно, потому что дни и эпохи неотличимы друг от друга; он оставлен наедине со своими кошмарами, но в этом нет ничьей вины, кроме его собственной. Иногда, перед сном, он отстегивает ремни, прикрепляющие его к кровати, и отправляется в свободное парение; во сне очень просто улететь даже на другой конец комнаты, если ничто не придерживает. Он любит парить, любил с самого первого дня, как очутился в невесомости. Он родился на одной из станций с искусственной гравитацией, первые годы жизни умел ходить, бегать, потом долго поддерживал форму путем бесконечных тренировок, хватался за возможность однажды поселиться на той большой станции, рядом с матерью; потом забил, и все стало окончательно бессмысленным. Иногда, перед сном, он благодарит судьбу за собственное безумие - каждый вдох дается с трудом, когда солнце пришпиливает тебя к неприветливой земле, каждый шаг - с чувством, что еще немного и ты кончишься; так говорят люди, которые выбрали существование букашек на земной поверхности; сколько ни наворачивай кругов - везде одно и то же, так они говорят; подлинное счастье можно отыскать только в космической бесконечности. Иногда, во сне, когда кошмары кратковременно расступаются, он думает о том, как он хочет спасти их всех, сделать что-нибудь, чтобы его имя оказалось вписано в анналы истории; он смеется над мыслями о собственном величии, это холодная штука. холодная и бесприютная, почти как жизнь вне социума на заброшенной станции; что там о величии, как оно внизу, в человеческом мире достигается? Он знает о Земле только то, что увидел на экране, он считает, что она "внизу", только потому, что сам считает себя парящим на небе; он не верит ни в ангелов, ни в привидений, но иногда видит что-то такое в пустых коридорах; его преследуют лица, которых он никогда не различал и не видел. Первобытная степь, звенящая ритуальными гонгами, величественные вершины, окаймленные зеленовато-розовым рассветом, шерпа ведет в горы отрядик самоубийц; индийская девушка выходит замуж за старика, смуглые руки под фатой и сиреневатые соцветия; ровный поток мыслей, образов, ассоциаций, бурлящий подобно горной реке с крутыми берегами; человеческая мешанина, отравленный, позорный мир, одинаковые лучи улиц с одинаковыми зданиями, сталь и стекло, хром и провода, откровение и безысходность. Электричество накапливается в воздухе, прямиком над тропой, и выплескивается на непокорные головы... ИИ разевает пасть, и в пасти - тысячи острых, как бритва, зубов, заточенных под согнутые непомерным трудом шеи. Инъекции любимого наркотика - единственное средство при таком жутком холоде; ширнешься - и тебе становится тепло, как на Багамах. Пустыню пересекают люди, закутанные в платки по самые глаза, верблюды спотыкаются в полузабытьи, бомбы, заложенные под основанием вселенной, взрываются последовательно... Лайфстайл эпохи - постепенная деградация; ширнись еще, и тебе станет хорошо, как было до того. И что самое смешное, он действительно верит в свою исключительность. Иногда, во сне, он видит мать, такой, какой он ее запомнил, и Доминика, с его темными усталыми глазами, и тогда все прежнее становится таким неважным, таким недействительным - что вообще может существовать на свете, кроме бесконечного числа привязанностей? Мать он не любит, но чувствует, что связан с ней тросом толщиной с него самого, Доминика не любит, но чувствует в нем душу, подобную его собственной душе, подобную ему самому. Он тоже - искатель. Нынешняя эпоха жестока к искателям. Синкретичные галлюцинации в пустоте гулких коридоров, выплывающие изо рта бесконечности белые электрические шары, наркотик, еще, снова; перетянутая жгутом рука, ловкие бабочки в животе и предплечьях, горные кряжи за пределом бесконечности... Асексуальная вселенная, не знающая разрушительной энергии, лицо Доминика, снова, сотворенное из мельтешения золотистых мотыльков, обрамленное вязью санскрита. Наркотик привозит Винстон, старый знакомый, еду - Лиз, потенциальная любовница, только он не хочет ничего ни с ней, ни с кем либо еще. Вот только и Винстон, и Лиз прилетали последний раз еще месяц назад, завернули на покинутую людьми станцию, к бедному галлюцинирующему сквоттеру, слегка отклонясь от курса, а потом просто взяли и пропали, и у него нет никакой связи с ними, нет ничего. Еда кончается, наркотик тоже. Он обнаруживает себя парящим без каких-либо призраков сопротивления, сжимающим шприц с последней дозой, блюющим воспоминаниями и ассоциациями, которые здесь, в темноте, становятся поразительно самостоятельными субстанциями. Он вспоминает о том, как покинул опустевший корабль Кристофера - без малейшего сожаления, зная, что так и надо, и как ревел потом в своем отсеке, понимая, что упустил последний шанс избавиться от собственной жизни. Он мог остаться там, когда пробрался внутрь, мог сесть за штурвал и открепиться от "Леды", улететь в никуда, отыскать там то, что отыскали Кристофер и его команда - если, конечно, оно вообще когда-либо существовало. Он мог стать свободен, но все же не стал. Космос тихо шумит за стеклом, галлюцинации переливаются. В этих кислотно-розовых фантазиях, потоке, уносящем его за границу познания, почему-то все чаще мелькает лицо Доминика - единственного человека, который был способен его понять. Только это не лицо. Он криво улыбается. Он никогда по-настоящему не видел лиц.