Смазанные звезды

      Люк распахнул окно и уселся на подоконник. Немного подумав, парень осторожно завозился, перекидывая ноги на улицу, и оперся плечом о крашеную деревяшку фрамуги. Полез в карман черной заношенной толстовки, извлекая яркую шуршащую пачку и новенькую зажигалку. Прозрачная упаковка с легким шелестом поддалась под трясущимися пальцами, открывая доступ к двум десяткам тонких сигарет. С зажигалкой так просто не вышло. Дешевая и яркая, с трещащим колесиком вместо обычной кнопки. Люк провозился уйму времени, чтобы огонек продержался достаточно долго, зажег зажатую в бледных губах тонкую табачную палочку и, наконец, осторожно вдохнул. С непривычки заслезились глаза и запершило в горле, но он все равно продолжал давиться горьковатым дымом, прижигая это чувство. Это было в корне неправильно. Старик Бен бы не одобрил. Но сигарета медленно догорала, и вот уже юркий огонек обжигает пальцы, а брюки пачкает сероватый пепел.       Табак не помог ни капли. Лишь сильнее напомнил о том, о чем Скайуокер старался забыть. Его куртка пахла почти так же. Горьким ароматом табака и резковатым, химическим — машинного масла. Казалось, не должно быть в этом ничего привлекательного, но от этого Его запаха у Люка подгибались колени и стягивало внизу живота. Неправильно. Абсолютно. Люк же должен хотеть Лею. Она — девчонка, она окутана легчайшим шлейфом ландышей и карамели. У нее дома пушистый кот и смешные подушки-панды. Но кроме улыбки и легкого умиления, это не вызывает в Люке больше ничего. А вот Он… От Него у Скайуокера неконтролируемое слюноотделение и мокрые сны. Люк злился на себя изо всех сил, до дрожи в пальцах и зубовного скрежета. Отталкивал Его, как мог, избегал всеми возможными способами, старался забыться, но не выходило. Даже чертова сигарета — первая в жизни — не принесла облегчения. Гребаная никотиновая палочка напомнила о том, кого Люк совсем не хотел вспоминать. Совсем не хотел знать. Не хотел, мать его, ХОТЕТЬ. Чертов ублюдок, преступник, контрабандист, нахал, сволочь, а также единственный и самый желанный мужчина в жизни Люка. С невероятной улыбкой, лучиками озорных морщинок у глаз, пятнами бензина на потертых джинсах и горечью табака на сухих, горячих губах. Люк затушил окурок о подоконник рядом с собой и потянулся к телефону. Шесть цифр пароля, десять — абонентского номера. Двенадцать долгих гудков, три попытки передумать и тлеющий кончик еще одной сигареты. И сонный голос в трубке: — Люк? Малыш, что-то случилось? — Ненавижу тебя. Приезжай. Позубоскалишь потом.       Скайуокер проводил дрожащим пальцем по экрану смартфона, скидывая вызов. Затянулся слишком глубоко и старается теперь подавить кашель, громко хлюпая носом и смотря на имя в журнале вызовов. За что ему Он? Люк не знал. Помнил лишь, как Он забивал в его телефон свой номер, — «ты позвонишь мне, Малыш. Тебе же нравятся плохие парни, просто ты сам пока не в курсе. И ты запомнишь мое имя. И ты, и твои соседи. Мне кажется, ты довольно громкий, а я хорош в постели», — и Люк запомнил. На подкорке себе выжег. Полгода, пять стадий — от отрицания до принятия, три совместные ночи в разной степени опьянения только за последний месяц и две сигареты. Семь букв. Хан Соло.       Скайуокер разжал пальцы и проводил взглядом стремительно удаляющуюся в направлении тротуара алую точку. Смотрел вниз до боли в глазах, разглядывая прохожих в ожидании знакомой фигуры. Вскоре с соседней улицы доносится рев мотора «Харлея». Люк бы узнал этот звук из тысячи. Скайуокер забрался назад в выстуженную комнату, спрятав начатую пачку в карман, и поспешил к входной двери.       На лестничной клетке холодно, и воняет чем-то кислым. Люк опирается плечом о косяк и горбится в попытках сохранить тепло. Скайуокеру кажется, что он ждет уже целую вечность. Он уже не уверен, что этот ночной звонок, ровно как и гул двигателя вдалеке, ему не послышался. Но подъездная дверь скрипит старыми ржавеющими петлями, хлопает, и на лестнице слышны тяжелые шаги. Люк опускает взгляд и дожидается, когда шаги приблизятся почти вплотную, так близко, что запахи табака и машинного масла перебьют подъездную вонь: — Малыш? — Ты быстро. Проходи.       Люк едва успевает запереть за ними дверь, как его ненавязчиво прижимают лицом к стене и проводят холодным носом по шее, от ключиц до мочки уха, чтобы тихо зашептать, касаясь ушной раковины губами: — Так соскучился, что не мог подождать до утра? — Так соскучился, что сорвался от звонка среди ночи? — Туше, — мужчина отстраняется, и теперь Люк может повернуться к нему, с выдохом запрокидывая голову и касаясь затылком прохладной стены. — Трахни меня? — Внезапно. Малыш, у тебя все в порядке? — Скайуокеру чудится беспокойство в глубоком, хрипловатом голосе, но он знает, что в случае с Соло это — не больше, чем просто слова. Поэтому он стягивает свою толстовку, не расстегивая, через голову, и роняет её на пол, отмечая, как дробно стукнула о линолеум забытая в кармане зажигалка. Пробирается руками под куртку Хана, скользит замерзшими ладонями по спине и ниже, просовывая их в задние карманы потрепанных джинсов, и поднимает на мужчину усталый взгляд: — Мне сейчас не нужен сеанс психоанализа, Хан. Мне нужен секс. Мне нужен ты, — он тянется за поцелуем, чувствуя, как обнаженные плечи сжимают большие горячие ладони.       Люк почти не помнит, как и где они оставили часть одежды и оказались в кровати. На Хане все еще его джинсы, пусть расстегнутые и приспущенные на бедра. Скайуокера почему-то дико бесит этот факт, да и жесткая ткань неприятно трется о чувствительную кожу, а тяжелая квадратная пряжка вполне может оставить длинные царапины. Но Соло одергивает юношу, целует до нехватки кислорода и предлагает заткнуться и устроиться поудобнее. И Люк послушно раздвигает ноги, выгибает спину и тянет тяжелое горячее тело на себя, стараясь быть еще ближе, забраться под кожу, в кровь и кости. Вплавиться, подобно табачному запаху, в самое нутро и остаться там. Люк поджимает пальцы на ногах и бесстыдно подмахивает, стонет, как портовая шлюха, от дикой смеси боли и удовольствия. Хан был тогда прав. Он очень хорош, а Скайуокер в постели — громкий, шумный и беспорядочный. Он царапает любовнику спину и плечи, кусает его за подбородок в агрессивном поцелуе и подставляет бледную шею под метки. Они переборщили со смазкой, ее слишком много, она стекает по люковой заднице на измятые простыни и оставляет темнеющие пятна. В их сексе нет ни капли нежности, ласки или романтического эстетизма из женских бульварных романов. Лишь животная страсть, пот по спине, дикий ритм, стук спинки кровати о стену и попытки болью отомстить друг другу за то, что им вместе так удушающе, так бескрайне хорошо. У Скайуокера из-за Хана есть вся эта девчачья хрень: и нехватка кислорода, и оглушающая эйфория, и чертова бесконечность из смазанных звезд перед глазами. У Соло от Люка лишь «отличный трах и твоя тугая задница, Малыш». Может, там и есть что-то еще, но Хан не говорит, а Люк не настаивает. Под утро, в разоренной постели, на смятых испачканных простынях, устроившись головой у Соло на животе и свесив ноги с края кровати, юноша стянет у любовника изо рта сигарету, чтобы под удивленным взглядом умело затянуться и поморщиться от непривычного вкуса — курево Хана куда крепче, чем легкие, почти дамские сигареты, купленные Люком. А затем, медленно выдохнув струйку дыма в потолок, понять, что его звездной бесконечности хватит на них двоих, лишь бы доставало сил.