Ошибка 404

                    Крис мирно спал, накинув на опасную лампу плед. Ленка его «приодела»: выдала старую футболку с надписью «Газпром» и новые, но давно купленные кальсоны — хоть кто-то поносит. Шмотки с Серёгиного плеча (и с бедра) подчёркивали худобу пацана. На столике что-то скачивал ноутбук, рядом мешочек с таблетками и стакан. Глядя на блаженное лицо Криса, Деркач подумал, что, наверное, редко парню удавалось выспаться вдоволь, да ещё и в столь цивилизованных условиях. Что может заставить владельца миллионов отказаться от комфорта и медпомощи, пуститься во все тяжкие? Либо психические отклонения, либо реальная опасность, либо… Что бы Деркача заставило бежать? Не скука же! Может, предательство или просто когда невыносимо быть с кем-то рядом.       Весь вечер несвятая троица изображала двоицу, Крис был духом. Он с довольным видом играл роль немого, жестами заставляя что-то говорить Ленку и Сергея. На самом деле они, конечно, не болтали так много в обычные дни. А тут Деркач рассказал про новый проект, Ленка — назидательным тоном о москвиче-юристе, Деркач начал разглагольствование о техосмотре и страховке, Ленка посетовала, что её сменщица вместо дочери сидит с внуком на больничном, ну и другие неинтересные темы. Крис вертел башкой и с трудом сдерживал смех, ещё он сидел «в компе» и сам, отказавшись от женской помощи, зашивал свои разноцветные штаны. Начать расспросы Сергей не мог. Да и не знал — как? Он мастер по свету, а не по расспросам. Решил, что как-нибудь ночью, без Ленкиного любопытства.       В этот раз диван расправили, вытащили вторую подушку и одеяло. Лена артистично поиздевалась над мужем рядом с лампой намёками на импотенцию и удалилась к себе. Не заведённый намёками, Деркач доиграл в «танчики» и улёгся разрабатывать канву разговора. Но под спокойный щёлк клавиатуры под пальцами Криса его начало клонить в сон, канва не вырисовывалась, он почувствовал, что сейчас провалит операцию — просто-напросто захрапит, — поэтому встал и отправился на балкон — курить.       Один простоял там недолго, бесшумно появился Крис, накинувший постиранную куртку на «Газпром».       — Делись, — прошептал он. Деркач, помедлив, протянул пачку.       — Крис, тут твой враг говорил, что у тебя серьёзно всё со здоровьем, что аневризма, что нельзя тебе прыгать, татухи всякие делать, пить-курить… А ты как паровоз… — Крис нахмурился. — Ты себя специально в гроб загоняешь?       — Не парься! Это он тебя раскручивал на нехорошее.       — А тогда, когда я тебя подхватил на улице во время драки. Ты в машине ведь действительно сознание потерял. И не притворялся?       — Притворя-а-ался.       — Думаю, ты врёшь. Уж не знаю, что там Сатаев с деньгами твоими мутит, но он прав, тебе нужна помощь.       — Не от него. — Крис был спокоен, но видно, что хочет уже поскорее выкурить и вернуться в комнату.       — Стоп, — преградил ему дорогу Деркач. — Прими помощь от меня. Умирать в двадцать — нифига не геройство, а игра в поддавки. Мне нужна правда. Уверенность в том, что ты…       — Не псих? Не извращенец? — Чёрт, знал ведь, что не мастер психологической беседы… Деркач увидел, как по-кошачьи зажглись глаза, как побелели губы.       — Не-е-ет. Мне нужно знать: чего ты не можешь простить Сатаеву? Своей матери? За что ты сам себя так ненавидишь и опускаешь ниже плинтуса?       — Это у меня патология такая! Последствия травмы! — ехидно просипел Крис. — Пусти. Я спать! А ты иди к жене, она ясно тебе сказала про то, что на её кровати удобнее!       — Постой. Ты знаешь, как он это объяснил?       — Да мне похуй как! Пропусти!       — Он сказал, что ты в него был влюблён, как идиот, — последнее добавил зря… Сатаев так не говорил… — А он тебе отказал. Поэтому ты…       — Пш-ш-ш… пшпус-с-ти, — зашипел Крис, совершенно изменившись в лице: он теперь злобный, тощий демон, и ничего прекрасного, дерзкого в этом образе нет. Бровь дёргается, рот превратился в щель, глаза источают ярость, даже впотьмах стал виден неровный шрамик на голове, который он всегда скрывал чёлкой. — Раз он сказал, то верь ему!       — Я хочу верить тебе. Не хочу ошибиться.       — Не верь мне! Я ошибка! — он отпихнул Деркача и нырнул в комнату. Сергей за ним. Там Крис сначала подсел к компьютеру, потыкал — и экран погас. Потом стал как-то судорожно раздеваться: стянул «Газпром», старые-новые кальсоны. Но не под одеяло юркнул, а схватил со стула свою одежду, чистую, глаженую и даже подшитую. Чуть не грохнулся носом, стараясь запрыгнуть в трусы. И только тогда Деркач понял, что Крис уходит.       Деркач не торопясь закрыл балкон, взял одеяло, укутал предательскую лампу, накинул сверху плед, даже полюбовался на этот ком. Но надеть джинсы беглецу не дал — вырвал из непослушных рук, обхватил тощее тело, закрыл ладонью рот, стиснул выгибающегося, дёргающегося Криса. Захват жёсткий, железный, как и положено Шону Бину.       — Ты никуда не пойдёшь! — зашептал в дырявое ухо. — Хватит детских глупостей. Научись доверять. Хотя бы мне. Тс-с-с…       Крис пытался высвободиться, шипел, пинался, выкручивался. Не получалось. Истерические силы, взорвавшись вдруг, задыхались от сильной ладони. Гнев не находил выхода, разве только что в слёзы, которые никто не сдерживал. А солёная влага гасила искру, расслабляла мышцы… Дёргания становились слабее, реже, пока тело совершенно не обмякло, остались только спазмы рыданий.       — Тс-с-с… Тс-с-с… — Деркач повернул Криса к себе лицом и обнял совсем по-отечески. — У меня есть коньяк. Будешь?       — Мне же нельзя…       — Это последний раз. Пошли на балкон, а то джинна лампы разбудим.       Крис натянул кальсоны, завернулся во второе одеяло. Сергей накинул волчью жилетку, взял из бара бутылку армянского (наверняка палёного), стакан со столика. На лоджии уселись на пол под унылые паруса уже пересохших простыней. Деркач плеснул в стакан алкоголя и протянул собалконнику.       — Грейся.       — Знаешь, как меня в прошлый раз нашли? Я в студенческой общаге жил, помогал будущим айтишникам с курсовыми, с практическими… Можно сказать, вёл вполне себе праведную жизнь. Короче, нарвался на пьянку. И пили как раз это, — Крис щёлкнул по бутылке, — коньячилу то есть. Меня что-то так развезло, а там базары такие понеслись гомофобные. Я возьми да вякни, что пидор. И даже вроде не сильно били, хватило малость — плохо стало. Парни вызвали скорую. А оттуда напрямик, в дом родной. Так что…       — Можешь не опасаться, я бить не буду. — Деркач жахнул из горла, сразу тепло в животе, слабость в руках. — Расскажи мне об отце.       Крис удивлённо посмотрел на Сергея, отпил коньяка и сморщился.       — На тебя похож. Очень сильно. Я когда тебя увидел с ободранной ёлкой тогда, думал, что глюки у меня начались. Я его и помню таким: в волчьей куртке, в унтах с охоты вваливался с мужиками в дом, он был колючий и пах снегом и смолой. Всегда щурился, как ты. Он не любил костюмов и галстуков, хотя вроде полагалось по статусу. В машине у него всегда хрипел Высоцкий и гнусавил Челентано. А на спине у него была наколка, мама говорила, что зэковская — розы, кресты, солнце. Мне казалось, что это та-а-ак круто!       — Он сидел, что ли?       — Нет. Мода была такая. Тебе сколько лет?       — Тридцать четыре будет скоро.       — Он был старше, когда погиб. Сорок два.       — У тебя есть его фотографии?       — Есть. Несколько. Хочешь, покажу? — Деркач кивнул. Всё вставало на свои места. Ленка видела фотографии Мирослава Патека, а не Сергея Деркача. Пока Крис бегал за ноутбуком, он хлебнул коньяка и подлил в стакан. Расправил одеяло на полу и подоткнул его край под спину. Холодно.       Крис водрузил ноутбук на свои и Серёгины коленки, выпил махом коньяк и мгновенно нашёл папку «Фотки». Фотографий отца пять. Деркач даже протрезвел — сходство удивительное. Особенно на фотографии, где Мирослав Патек с сигаретой на набережной стоит. Криво улыбается, дескать, хватит снимать… Причёска у него покороче, конечно, но это просто Деркач оброс.       — Зачем вы тогда поехали в Юрмалу?       — Наверное, к бабушке. Я ничего не помню про аварию. Как будто вырезали этот эпизод из жизни. Раз, и сразу на больничную койку.       — А что рассказывали?       — Что во время движения у отца прихватило сердце. И он выехал на встречку, под фуру.       — А мама где была?       — Она не любила бабушку, не ездила никогда. Наверное, была дома.       Деркач тихонько пододвинул к себе комп, щёлкнул «назад» и ткнул дважды по папке «Новая папка (2)». И сразу в первый же кадр. Молодой человек в светлых джинсах и белой майке, босой, сидит по-турецки на постели, видна железная спинка кровати, стена с окошком позади. Красавец улыбается, на щеках ямочки, хрустальные глаза сияют, русые волосы в весёлом беспорядке, одной рукой прижимает книгу «Современные операционные системы». Сатаев. Но моложе. Ему тут столько, сколько сейчас Крису. Деркач подвинул ноут к Крису.       — А он?       — Он появился потом.       — И как он появился?       — Он просто пришёл ко мне в палату, уже после операции. Сказал, что случайно, но мы познакомились. Он лежал там же с каким-то пустяком… Он стал приходить, так как в его палате лежали только старики. Потом его выписали, но он продолжал приходить. Он единственный, кто не строил жалостливых лиц, не ныл, не соболезновал рядом со мной. Никогда не спрашивал о моём здоровье, об аварии, об операции. Рассказывал мне о своих преподах в институте, о том, как с приятелями ездили на Мальту волонтёрами, о том, как учился на скейте кататься. Приносил мне втихушку кока-колу, пока врачи не видят. Я пил из трубочки. Однажды, когда Кирилл был у меня, я обоссался. Мне неудобно было просить у него позвать сестру, чтобы утку поставили… Блин. Он заметил, конечно. И, нисколечко не скривившись, он стал менять мне бельё. Я думал, что он перестанет после этого ходить. А он не перестал. Именно Кирилл заметил во мне склонности к математике. Он пожаловался, что расчёты не получаются в курсовой, а препод — зверь. Я попросил показать, он показал. Что-то щёлкнуло тогда в голове, все цифры выстроились в ряды, я решил подстановкой. Не знаю, как так получилось. После этого случая Кирилл стал со мной заниматься математикой, информатикой, программированием. Потом он пошёл к дяде Макару, убедил его купить мне компьютер, девайсы всякие… Я понял, что дядя Макар был впечатлён. А я был наконец счастлив. Хотя бы на время я мог выныривать из адской боли. Да и Кирилл… — Крис перелистнул ещё одну фотографию и ещё. На них Сатаев. С обезоруживающей улыбкой, молодой, открытый, светлый, даже когда хмурился, даже когда спит. Деркач отобрал ноутбук и свернул все изображения, так как увидел, что творится с Крисом. У него дрожали губы, лицо некрасиво перекосило, глаза вновь наполнились влагой. Сергей отводил взгляд, не мог видеть ничьих слёз, не знал — как себя вести, что сказать?       — Сатаев учился на программиста? — спросил он тоном дознавателя.       — Да. Он хороший специалист. Он многому меня научил. Я же не мог объяснить, как решается в моём мозгу, а он объяснял, что такое дифференциалы, теорию множеств, интегралы. С ним было всё легко. Дядя Макар нанял Кирилла, чтобы он меня учил. Правда, только математике и программированию, остальные школьные знания в меня отказались входить. Даже физика. Пожалуй, язык ещё более-менее знаю, потому что там алгоритмы, правила, логика…       — Но Сатаев с тобой не только занимался?       — Да. Он был моим другом. Сначала, когда меня перестали колоть, он выносил меня на улицу — гулять. Потом поддерживал, когда разрешили вставать. Делал массаж ног, ходил со мной на физкультуру специальную и в бассейн. Рассказывал всякое… про секс, про онанизм, про СПИД. Приносил разную музыку. Однажды мы сбежали из больницы, на целый день. Мы катались на каруселях в центральном парке. Я тогда впервые услышал про опасность рецидива аневризмы — это на него потом доктор орал в коридоре.       — Потом тебя выписали…       — Да. Но я всё равно был на индивидуальном обучении, а Кирилл поступил в аспирантуру. И он продолжил заниматься со мной. Дядя Макар тогда и предложил подумать над системой защиты онлайн транзакций. Мы и засели, было интересно, но сейчас мне кажется, что всё-таки примитивно… Вот если бы исходные базы закодировать в формате…       — Стоп. Подробности меня убьют.       — Мы и другие программы писали. Кир меня возил к своим профессорам. Смешно, там со мной, со шкетом, за руку здоровались, просили одну машину посмотреть… А ещё мы ездили на Гоа отдыхать. Он научил меня плавать. Мы из отеля не выходили практически, но там был рай, зачем оттуда выходить?       — Крис, ты влюбился в него?       — Безумно. Однажды он простыл, заболел, не был рядом дня четыре. Я думал, что он меня бросил, предал, нашёл другого друга. Я уже не мог без него. С утра мы общались по Сети, днём он приезжал к нам и был рядом. Он… он очень позитивный, остроумный, необидчивый, терпеливый… Да-да! Я-то был капризный, перепады настроения, головные боли, псих по поводу литературы и фильмов, в которых я ничего не понимал, бабушка потом умерла… Представляешь, он ездил со мной на похороны… Летом он оставался ночевать, мы спали на балконе, спорили о космосе. Как мне его не хватает! — Крис закрыл лицо руками.       — А он? Тоже был влюблён?       — Мне казалось, что да… Иначе разве я бы позволил?       — Что?       — Мне было пятнадцать тогда. Мы ездили в школу получать мой липовый аттестат за девятый класс. На выпускной не остались, так как одноклассников я почти не знал. Но на обратном пути Кирилл заехал в какой-то магазин и купил три бутылки шампанского, чтобы отмечать. Но дома никого не было, поэтому три бутылки на нас двоих. А мне не много надо было тогда… мы сначала просто дурачились, потом заиграла медленная музыка и Кирилл пригласил меня типа на танец. Обнял, прижал к себе, начал всякие па выделывать. А мне хорошо: голову кружит, ничего не болит и любимый человек совсем близко. Настолько, что вот его дыхание, его движения глаз, его твёрдость плеч. Я возьми да и скажи во время этого танца: «Мне кажется, что я люблю тебя». Я хотел сказать намного больше, что «вовсе не кажется», что люблю не могу, что лучше его нет, что он меня спас, что я ему обязан, что хотел бы поцеловать его, да не знаю как. Но ничего не сказал. Во-первых, язык меня плохо слушался. Во-вторых, и не понадобилось говорить, не понадобилось знать. Кир стал меня целовать, без всяких ответных речей, без обещаний-тостов и трепетных взглядов. Так долго, так классно. Я окончательно опьянел. Наверное, так и бывает от счастья. Отвечал как мог, льнул к нему и даже первым стал снимать рубашку. Уже потом я сообразил, что наверняка у Кирилла это не первый опыт с парнями. Потому что он был мастер. Я просто задыхался от его рук, от его тепла, от его ласки. И даже когда было больно, я задыхался от любви. Я был смешон.       — Нет. Ты не мог быть смешон. Это же любовь.       — Когда любят двое, то смешны оба, а когда один, то он смешон за двоих. Я узнал это в семнадцать. Ка-а-ак раз в мой день рождения!       — Узнал о чём? — осторожно спросил Деркач и хлебнул коньяка побольше.       — О том, как был смешон. Полтора года после того «выпускного танца страсти» мы не просто вместе занимались, работали над проектами, болтали и на карусельках катались. Мы трахались. Самозабвенно и изобретательно. Можно сказать, совершенствовались. И он был хорош. Даже учитывая тот факт, что мне не с чем было сравнить. Мы не говорили о любви, но подразумевали. Конечно, мы не афишировали такие отношения. Я больной, но я не идиот. Понимал, что никто не примет такую парочку. Для всех мы были просто друзья не разлей вода, а на самом деле — любовники. Дядя Макар предложил Сатаеву место в компании, тот внедрил нашего гарда. Кирилл стал такой деловой, такой модный, такой красивый. Я однажды слышал, как он разговаривал с подчинёнными: никто с ним не спорил, прямо генерал информационной безопасности! Но не со мной. Со мной он был как мой ровесник, без всякого высокомерия и превосходства. Пару раз мы сбегали в клубы, он парики смешные принёс, чтобы изменить внешность, мало ли что… Там давал мне попробовать план курить. Вот меня вштырило!       — И он курил?       — Не помню. Я помню сумасшедшую радость, как на американских горках. Помню, что он танцевал для меня приват в руме. Наверное, тоже обкурился. Из-за работы он, конечно, реже стал бывать со мной. Но это всегда был праздник, мне было хорошо.       — До семнадцатилетия.       — Да. Дома устроили праздник — ресторан на выезде, как мама любит. Смотрели мои фотки маленького, где я ещё с отцом. У меня голова разболелась. Я пошёл к себе, думал, что усну. Впрочем, уснул, но ночью очнулся — таблетки, видимо, подействовали. Я решил позвонить Кириллу и услышал гудок. Его телефон был в моей комнате! Значит, он всё ещё у нас! Я отправился его искать. Но дом уже был пустым и тёмным — ни гостей, ни официантов. Не мог Кирилл уехать без телефона! В общем… Я сначала услышал. Какое-то мычание прерывистое, как стон, только без горечи. Из маминой комнаты. Я подошёл, дверь прикрыта неплотно. Я, конечно, понял, что там занимаются сексом. И что стонет мама. Во мне сначала взыграло что-то детское, типа не может мама папу забыть… Я пытался определить — кто с ней там? В общем… Определил. Мне показалось, что на меня упало чёртово небо. Я услышал голос Кира. Он стал что-то бессвязное говорить, как у него бывало, когда он кончал. Я не поверил своим ушам и заглянул в комнату. И увидел их в зеркало. Вернее, его. Он был сверху, в синем свете луны, такой, каким видел его только я. Я не мог пошевелиться. Не мог заорать. Не мог даже умереть от ужаса. Но это было только начало. После секса им приспичило поговорить. Сатаев даже закурил! В постели! Маму обнял, прикрыл её покрывалом, а сам развалился аполлоном…              — Ты бесподобна.       — Врунишка! Я стара для тебя. Презираешь, наверное…       — Нет. Я не вижу никакого возраста. Молоденькие шлюхи меня больше не привлекают.       — А привлекали?       — Особенно одна. — Кирилл медленно выпустил дымную струю, ухмыльнулся. — Никакого прохода мне не даёт.       — Она на фирме работает? Покажешь её мне?       — Тебе ни к чему. Не покажу.       — Мне интересно посмотреть на конкурентку!       — Она тебе уже давно не конкурентка.       — То есть ты с ней порвал?       — Сразу же, ещё тогда, два года назад, когда осознал, какое теперь у меня есть сокровище. — Сатаев поцеловал Ивон в лоб. — Хватит о ней.       — Уволь её.       — Не могу. Это не в моей власти.       — Хм… Макара попроси.       — И что я ему скажу? Не могу справиться с домогательствами одной пигалицы?       — Значит, она пигалица? Худая? Красивая?       — Прекрати. Ты намного красивее, а излишне худые мне вообще не нравятся.       — Всё равно её надо уволить. Когда мы поженимся, ты поменяешь своё положение на фирме. И уволишь! Обещай мне!       — Обещаю. Уволю.       — Как ты думаешь? Как Криска воспримет наши отношения? Ума не приложу, как ему сказать.       — Думаю, что болезненно. Как бы глупостей не натворил. Он всё-таки очень к отцу привязан был.       — Но он и к тебе привязан.       — Это да. Как собачонка.       — Мне даже кажется, что он в тебя влюблён.       — Валь, он болен, а не влюблён.       — Да, опять сегодня у него голова болела…       — Дело не только в этом. Он выпадает из реальности. Рассказывает всякие странности, обычных событий не помнит, а ерунду всякую сочиняет. И ерунда эта странная — про секс, про каких-то любовников…       — Любовников? Не любовниц?       — Да, не любовниц.       — Может, это такое половое созревание? У него компании-то нет, с девчонками ему негде знакомиться. Кирюша, он к тебе приставал?       — Валя, ты же знаешь, что я люблю женщин. Тебя люблю. Если бы даже приставал, то, во-первых, получил бы по жопе. Во-вторых, я бы тебе не рассказал. Это же твой сын… Может, ещё раз? Мой друг изголодался, пятидневное воздержание дурно на него влияет.       — Бли-и-ин… неужели Криска извращенец? Как мне утешить твоего друга?       — Ротиком…              Именинник стоял вытянувшись так, что заныл позвоночник. Но Крис этого не замечал. Потому что ныло сердце, шумело в голове, скреблось в груди. Он простоял так ещё очень долго: весь акт любви, вторую сигарету Сатаева, ещё один раунд признаний в любви. Потом Валентина выскочила из постели, юркнула в туалет и достала рукой до двери. Захлопнула. Крис смотрел на дверь цвета «орех», на разводы текстуры, ему казалось, что это крышка его гроба. Он умер. Просто гроб вертикальный. Наверное, с час простоял. Потрогал крышку гроба — холодная. Толкнул. Двое любимых-ненавистных людей спали. Красивые. Удовлетворённые. На стуле брошена одежда Кирилла. Крис засунул руку в правый карман его пиджака, вытащил оттуда ключи с брелоком. Он знал, что брелок — это маленький раздвижной ножик. Раскрыл. Подошёл к своему любовнику. Рассмотрел ещё раз. Идеален. Где-то у основания шеи аорта. Он подвёл острие ножика к предполагаемой точке смерти. Вздохнул. И тут Сатаев открыл глаза…                     — Поэтому не получилось убить. Да и ранил-то так… неглубоко. Так я стал невменяемым и извращенцем. Удалось сбежать только через полгода ада. Потом меня поймали. Лечили. Потом я опять сбежал… В общем… Как тебе такая правда? — Крис уже не трясся, не плакал. Наоборот, заканчивал рассказ сухо и цинично.       — Ты сбежал и стал трахаться со всеми подряд и присылал Сатаеву фотографии.       — Думаю, что ему было неприятно.       — Он это использовал против тебя.       — Да похуй! Можешь называть это ребячеством, слабостью, отклонением. Я не видел альтернативы. Жить с ними в одном доме? Гордо уехать в пампасы и там сгинуть без вести? Нет! Сдохну так, что мало не покажется!       — Крис. Я не хочу, чтобы ты сдох. — Деркач, уже выдувший почти всю бутылку коньяка, прижал рассказчика к себе, поцеловал в висок. — И в пампасы тоже не хочу.       Крис застыл на мгновение. Подумал. Повернулся в вялых объятиях. Положил правую руку на шею Деркача. Вытянулся и поцеловал Сергея в губы. Оторвался и сказал:       — Только я уже сдох. Почти.       — «Почти» не считается! Это ты меня сейчас как отца поцеловал?       Крис улыбнулся.