Если вдруг тебя не станет

Везде в Аду я буду. Ад - я сам. Джон Мильтон, поэма "Потерянный рай"

Эллен Она все равно вздрагивает, когда над дверьми звенят колокольчики. Музыка ветра, почти сигнализация, и не то чтобы она будет иметь хоть какой-то смысл, реши сюда заявиться любая тварь, она делает вид, что ей так спокойнее. Можно притвориться, что слышишь смех – не пьяный, грубый, похожий на лай гиены, а чистый и звонкий, невинный – как у ребенка. Колокольчики приветствуют их, случайных и неслучайных прохожих, тех, кто положил свое будущее на вечную борьбу – сам или не имея выбора; тех, кто еще не остался в ночи и вернулся в новый день. Колокольчики приветствуют жизнь. Она поднимает взгляд, не прекращая заточенными, выученными движениями протирать мутные от времени стаканы, про себя считает количество вошедших. Вот Роб – старый хрыч без тормозов, приходит сюда залить очередного заваленного ублюдка из Преисподней. Стивен – бородатый солдафон, начавший охотиться еще тогда, когда она пешком под стол ходила. Джерри – шрамов на нем больше, чем волос на теле, а нечисть так и не догнала, что его так просто не стереть с лица Земли. Колокольчики звенят, смеются четыре раза. Она ищет глазами четвертого и не находит. Звон нарастает и нарастает, заглушая низкие хриплые голоса охотников, сидящих за столиками; он становится почти визгливым, скорбным, плачущим, совсем невыносимым. Она хочет закрыть уши руками, чтобы не слышать, и в тот же миг все заканчивается. Колокольчики затихают. Дверь захлопывается за последним вошедшим. Эллен невольно дергается, когда электронные часы на руке издают тонкий писк. 23:59 сменяется на 00:00, и дата с первого мая резко скачет на второе. Она замирает на мгновение, а затем снова возвращается к протиранию стаканов, мыслями находясь где-то далеко. Кажется, Джон говорил когда-то, что у его Сэма сегодня день рождения. Она не знает, сколько ему сегодня исполняется. Знает лишь только то, что Сэм младший. Днем она позвонит. Поздравит – оставит сообщение на автоответчике, потому что Сэм не ответит; пожелает в тишину каких-то глупостей: удачную охоту, сытные обеды в забегаловках и Дина, который не будет действовать на нервы. Через три дня Бобби притащит к ней в бар какие-то ошметки, обгрызки чьего-то раздолбанного о стену телефона и с мрачным видом вывалит перед ней. Она посмотрит на его лицо и сразу поймет, что Сэм больше не младший, Сэм теперь последний. Она снимет колокольчики в тот же день, когда они перестанут смеяться и вдруг заплачут, когда она внезапно поймет, что, слушая трель у двери, она считает не вошедших, вернувшихся, а тех, кто этот звон больше не услышит. *** Джо Завернувшись в проеденное молью покрывало, она пытается думать о правильном. О том, что кто-то еще жив, а кто-то уже умер. Всего-навсего естественный распорядок вещей. А кто-то за кого-то продает душу и уходит вечность корчиться в страшных муках – и это уже не по правилам. Но она не знает того, кто стал бы исключением, и, возможно, не хочет знать. Она не может представить, как, должно быть, нестерпимо больно любить того, кто ради тебя готов умереть. Как, должно быть, сложно удержать любовь, чтобы она не превратилась в болезненную ненависть. Вдыхая застарелый запах сырых стен, она пытается думать о вечном, но не может, потому что нет ничего вечного, даже любовь – и та горит, если к ней слишком близко поднести спичку. Она смотрит в окно, глядя на усыпанное звездами небо, кусает губы, чтобы не завыть от непонятной тоски, пытается прогнать внезапные, глупые, бесполезные мысли из головы. Ей некого ненавидеть, но есть кого любить, и ее душа, немного погнутая и по краям обугленная, все еще при ней, и она не знает, отчего вдруг чувствуется, что кто-то оторвал кусок от нее. Она жива, но почему-то теперь этого недостаточно. *** Лиза Она не может понять это странное чувство, преследующее ее весь день. Колкое, острое чувство, бьющееся в ней как метроном. С самого утра она рассеянна, она разливает кофе и ставит макароны в микроволновку не на разогрев, а на разморозку. Она надевает блузку наизнанку, замечая это только тогда, когда Бен начинает смеяться, и до самого вечера ей кажется, что она все делает не так. Не то. Она долго не может уснуть, пытаясь разгадать сегодняшний день, и около полуночи Бен вдруг кричит в своей комнате. Босая, она бежит туда, чтобы обнаружить его, дрожащего и испуганного, в своей постели. Он бормочет что-то про черных собак с красными глазами, что-то про кровь, море крови, и жуткий вопль – физической и душевной боли. Ему никогда не снились кошмары. А у нее никогда не было этого странного чувства. Лиза сидит с ним до тех пор, пока он снова не засыпает, молча смотря в потолок. Позже, спускаясь по лестнице, она слышит жалобный, скулящий вой напротив, у соседей, – чертова псина Уилкинсов - и раздражение в ней борется с невольной дрожью. Она знает, что собаки воют, чувствуя смерть ближнего, и думает, что, если старик Барри, не дай бог, преставится, ей будет его действительно жаль. Она помнит, как он угощал Бена шоколадным печеньем. Пес воет снова, и желание выйти и прикрикнуть на него становится почти невыносимым, потому что это может быть не только старик Уилкинс. Она открывает дверь, выходит на крыльцо и, обняв себя руками, долго смотрит в ночь, но звук больше не повторяется, поэтому она возвращается в дом. Тело продолжает дрожать, а сердце, кажется, замедляется – и вряд ли это от холода. Что-то не так, что-то исчезло, она не может понять что. Чего-то не хватает. Утром она вспоминает, что пес Уилкинсов умер на прошлой неделе. *** Бобби Он знает, что полночь уже пробила. Он не смотрит на стрелки наручных часов, он не слышит криков или щелканья челюстей, не обращает внимания, как окна дома взрываются ослепительно белым, как демоны один за другим начинают улепетывать со своих мест, словно за ними гонится сам ад, каковым вообще может быть самый страшный ад для них. Они вообще понятия не имеют, что такое ад. Он знает: это позади. Все остальное только впереди. Потому что секундная стрелка часов медленно ползет дальше, а его мир так и остается на месте, парализованный и потухший одновременно со светом в их глазах. Потому что из дома в сегодня выходит только один Сэм. Дин остается во вчера. Навечно. *** Сэм Он ходит в полной и непроглядной тьме, слепо натыкается на все углы, долбится о косяки и стены, до крови кусая костяшки пальцев и царапая ладони. Он боится открыть глаза и не увидеть его. Это будет тем, с чем он не сможет жить. Он кричит, пока не срывает горло, пока вместо воплей не начинают вырываться одни лишь хрипы, и, только когда, сломанный, пьяный от боли и виски, разодранный на куски, он валяется на какой-то кровати, понимает, что не может распознать собственного голоса. Эта тишина уничтожающе громкая, потому что он слышит все, кроме того единственного, что он хочет, что ему нужно слышать. Сердце Дина больше не бьется, и вокруг становится невыносимо тихо. *** Здесь нет звуков, потому что здесь нет тел, которые могут их издавать, здесь не слышат его криков, потому что ему нечем кричать, но здесь видят – и создают – его боль. Слезы Мэри Винчестер никогда не смоют золу и пепел, в которых перепачкано его лицо.