Лепестки маргариток и птичьи перья

Как же мне надоела эта Уизли. Который день уже ходит за мной по пятам. Северус нервно обернулся, услышав лёгкие шаги позади себя, видимо, где-то у входа в подземелья. Остановился, задержал дыхание, даже прикрыл рукой глаза. Едва заметный шелест этажами выше да мерный стук капель воды о камень. Неужели послышалось? Чёрт, ещё эта рыжая заноза вклинилась в расшатывающиеся нервы, будто без того мне было мало… Что за отвратительная манера напоказ страдать от неразделенной любви. Мужчина презрительно покривился. Сколько лет она доставала Поттера, мне сейчас даже его немного жалко. Но, видимо, надоело, и девчонка решила сменить жертву. Как же это отвратительно – терпеть её мимолетные смущения, когда она опускает в пол глаза и так до тошноты мило заливается краской и мямлит, мямлит что-то себе под нос… Ещё одна светящаяся бликами капелька сорвалась с потолка, гулким эхом окатила тёмный коридор, приземлившись у самых ног зельевара. Он вздрогнул от неожиданности, отшатнувшись к холодной стене. И, вмиг очнувшись от неприятного видения, поспешил убраться в свои покои. Скорее, будто чьи-то лёгкие шаги преследовали его. * * * – Извините, профессор, я вам не помешала?.. – затараторила девушка, не успев толком зайти в класс зельеварения, и застыла у порога, будто на неё наслали заклятье «Остолбеней». В руках мелко дрожал желтоватый пергамент с так не вовремя написанным домашним заданием. Она уткнулась взглядом в эти аккуратные строчки. Опять глаза – в пол, опять глаза – блестят. Опять сбитое дыхание – слышу, как она нервно дышит, опять – пятнами алый румянец на щеках. И снова, опять – сколько раз я уже это видел? – так неловко пытается всё это скрыть, смахивает на лицо длинные рыжие пряди. – Помешали, – прошипел мужчина, грозно и медленно поднимаясь из-за стола. Всё внутри его клокотало от злости. Пытаясь не смотреть на девушку, он подошёл к ней и резко вырвал из её трясущихся пальцев исписанный пергамент. Она отшатнулась, будто её ударили, наткнувшись спиной на закрытую дверь, сцепила обожжённые выдернутой бумагой пальцы. – Скажите, Уизли, почему вы не сдали эту работу на прошлом уроке, вместе со всеми? – мужчина тёмной тенью навис над ней. Джинни подняла на него помутневшие и совершенно растерянные глаза. – Профессор… – выдохнула она и сглотнула, будто ужасно сильно хотела пить, – я не успела… Отражение зельевара покачнулось в зелёных глазах, поплыло… Дьявол! Только не плачь, я готов поставить тебе самую высокую оценку и простить все невыполненные работы только для того, чтоб ты перестала сюда ходить, чтоб я больше не видел этого. – Впредь, Уизли, постарайтесь сдавать задания вовремя, – рыкнул мужчина и не спеша добавил: – А если всё ж не успели, то лучше приносите их на следующее занятие. И не нужно под этим предлогом ходить за мной по пятам. Я ведь знаю, Уизли, ты не не успела, ты специально это сделала. Я даже примерно знаю, что ты, тошнотворно-милая, хочешь мне сказать, оставшись наедине. Но я не дам тебе даже слово произнести. – А теперь – вон, – прошептал мужчина, кивком указав на дверь, и его губы растянулись в змеиной ухмылке. Джинни, кажется, даже затряслась, но довольно ловко смогла нащупать металлическую ручку и вылететь из класса зельеварения, оставив за собой только едва слышный всхлип. Она уже ушла, но этот всхлип, уроненный ею на пол, как та капля, гулким эхом отразился от каменных стен, оглушил, заставив мужчину отшатнуться. * * * Её не было уже несколько дней, то ли она вовсе исчезла из замка, то ли просто не ходила на мои занятия да и вдобавок не попадалась мне на глаза. Вообще. Казалось бы, я при таком раскладе должен бы забыть напрочь о девчонке, но нет… Глаза в пол, моё дрожащее изумрудное отражение да тонкие, выведенные её хрупкой рукой такие же хрупкие и изящные строчки на желтоватом пергаменте. Любовные зелья… Ума не приложу, зачем нужна эта тема в школьной программе? Но завтра первая практика, неужели Уизли не явится? Я твердо знал, что придёт, я был уверен. Шорох мятого исписанного пергамента. Уставившись куда-то вдаль, за дальнюю стену класса, мужчина с необыкновенным рвением превратил свиток в один мятый маленький комок, будто хотел изничтожить всё написанное. Кончик палочки коснулся бумаги, покатившейся по столешнице. Затрещало, вспыхнуло, сжалось в одну точку, не оставив за собой даже пепла. * * * – Профессор, в какой из банок лежат лепестки маргариток? Северус поморщился от её звонкого и одновременно робкого голоса, отвернулся от котла ученика, чьё зелье так и не хотело принимать нужную консистенцию. Подлетел к нерадивой девчонке, стоявшей около полок с ингредиентами. – Пятая справа, третья полка, – вплотную прижавшись к растерявшейся девушке, так по-змеиному зашипел ей в ухо. – Я же уже говорил… Да, я же уже говорил, но ты, видимо, так хотела, чтоб я подошёл ближе… Будет тебе ближе. Джинни вздрогнула, ощутив обжигающее дыхание на своей шее, но только замерла, не отстранилась. Холодные пальцы сжали её запястье, больно впившись ногтями в кожу. – Вот, милейшая, – усмехнулся Северус, схватив её руку своей и положив на нужную склянку. – Видите?.. Девушка молча замотала головой, как китайский болванчик, она схватила банку и быстро прижала её к груди, вцепилась, будто в спасательный круг. Но мужчина сильнее дёрнул её к себе, холодные пальцы, впиваясь, поползли по талии. Плевать, что увидят. Мне уже все равно, до какой же ожесточенной злости она смогла меня обезумить… Скрюченные пальцы больно надавили на её плечо, девушка только поджала губы, чтобы случайно шумно не вздохнуть, не вскрикнуть. Хватит, пусть… Мне ведь этого не нужно. Зельевар, мгновенно выгнав из головы странное наваждение, оттолкнул её от себя, отошёл на пару шагов назад. – Надеюсь, птичьи перья найдёте сами… – только бросил он и, шелестя мантией, исчез в глубине класса. Ни минуты более. Резко всплеск битого стекла, и рыжие полосатые перья, медленно парящие в воздухе, плавно опустились на пол. Осели на голубоватые осколки. Кто-то в классе охнул, кто-то тихо засмеялся. Внутри горело от неуспокаивающейся злобы, снова – тут близко, около неё. Будто специально заставляет быть рядом. – Извините, профессор, – опустилась быстро на колени, голыми руками собирая осколки. Снова – тонкие руки хватаю за запястья. Сжимаю. Больно? Терпи. Испуганно смотрит, не встаёт с пола. Глаза тоже – чёрт возьми! – тоже там, на полу, среди птичьих перьев и блестящих стекляшек. Нет, это все стекляшки горят, горят её зелёными глазами, в волосах – лепестки маргариток, тонкий запах летних цветов. Сварила своё зелье. Тяну вверх – поддаётся легко. Встала рядом – лицом к лицу, пусть ещё чуть дрожит. – Извините, профессор… Глухо, будто из-под воды. – Я приберу, я могу прийти на отработку… если пожелаете. Снова – мямлит, но так упрямо. Я знаю, к чему так упрямо. Рыжие пряди смахнула на лицо, посыпались на руки лепестки маргариток. – Нет! – мужчина отшатнулся прочь. Не нужно!.. Но ведь так надоело. Уже необходимо решить всё до конца, заставить её ненавидеть, заставить её противиться всему, что со мною связано. – Завтра, в десять, – промолвил зельевар уже спокойно, стряхнув с мантии осевшие лепестки, привычно по-змеиному усмехнувшись. * * * Шаги вдали, я ждал. Скрипит дверь особенно напряженно, медленно, будто чего-то боясь, протискивается в класс. Я не вижу, я слышу, но даже без того я знаю всё, что будет дальше. Мужчина сидел за столом, сцепив пальцы перед собой, взглядом проваливаясь в деревянную столешницу. – Уизли, говорите всё, что хотели сказать, – шепот всё тот же – змеиный, но почти умоляющий. Молчит, дьявол, не подходит ближе, а всё так же – спиной к двери, глаза – в пол. Северус медленно поднялся, стул с грохотом упал за его спиной, глаза тёмные подёрнулись пеленой. Секунды звенящей тишины. Джинни только сильнее оторопела, но не успела выскользнуть… Подлетел к ней, холодные пальцы на горле, резко, рывком давят. Девушка глухо стукнулась затылком о камень. – Чего ты хочешь от меня?.. – кричу, пусть слышат. – А вот это – всё, что я хочу! Крепче, твёрдую шею – свернуть. Подломилась ведьма, но в ногах. Опала на пол, как рыжее птичье перо. Подбитая, и дышать больно. – Я люблю вас, профессор, – хрипло, с мольбой, но Джинни улыбнулась, шумно вздохнув сладкого, вязкого воздуха. – Тут до сих пор пахнет маргаритками. – Ты хочешь, чтоб я тебя любил? – мужчина почти успокоился, но всё еще дрожали онемевшие пальцы. – Ты не боишься моей любви? – Мне нечего, – вдох, – уже, – выдох, – бояться, – улыбается. Ползёт ко мне по холодному серому камню, к ногам, подломленная. Обняла за колено, голова в пыли у самых подошв. Холодные руки, цепляющий взгляд, всё - сломала, ведьма, зельем из маргариток. Снова – рывком за запястья, вверх. Губы такие же пыльные, грязные, белесые, как камень. Глаза – в пол, нет! На меня! Тяну за подбородок опять вверх, все равно, что языком по сухой извёстке – поцелуй. – Не смей опускать глаза! Толкаю вниз, на колени, прижимаю её голову чуть ниже пояса. – Ты же не боишься моей любви. Смеётся, расстегивает осторожно мантию, будто пьяная, да на лице пятнами румянец. Член твердеет в холодных и странно смелых руках. Я знаю, для тебя это испытание, но: – Смотри мне в глаза! Она смотрит, губы заметно мягче скользят сладко по члену. Стон, будто падаю назад в её блестящие изумрудные глаза, она ведь так же смотрит. Рыжие пряди оплетают пальцы, прижимаю её ближе к бедрам, сам настойчиво подаюсь вперёд. Вырывается, что воздуха мало? Член выскальзывает из приятного вязкого и горячего ада. Сидит внизу, глубоко дышит. Снова – за запястья, вверх. Бросаю на стол, дерево дерёт белую кожу. Приятная улыбка да глушащее эхо её еле слышных робких стонов. Вжимаюсь сильнее, больнее давлю на её лопатки, к себе, к груди. Глубоко – вскрикивает. Терпи немножко. Губы еле заметно задрожали, будто девушка захотела что-то сказать определенно важное, засмеялась, уткнувшись в шею мужчины. Немой вопрос в тёмных глазах. – Тут до сих пор пахнет маргаритками.