Looking for Angels

POV. Чон Чонгук Я вышел на конечной станции. Я был единственным, кто не сошёл до самого конца. Мой родной городок маленький, больше похож на деревушку, поэтому сюда мало кто приезжает. Сейчас популярны большие мегаполисы, окутанные шумом и суматохой. Люди в них тоже соответствуют образам. Я сам переехал отсюда девять лет назад. Родители решили, что в столице больше возможностей. Тогда мне было всего десять, но я до сих пор отчетливо помню каждую улицу и пекарню около своего дома, из которой всегда пахло свежей выпечкой. Мама каждое утро давала мне пару монет, и я покупал несколько булочек, а улыбчивая хозяйка средних лет всегда угощала меня чем-нибудь новеньким. От нее тоже всегда пахло очень сладко. Интересно, работает ли она сейчас? Ночная тишина встретила своей безмятежностью. Я ступил на перрон. Было как-то странно чувствовать твердую, не трясущуюся поверхность под ногами, после стольких часов поездки, но я быстро привык. Слабый желтый свет освещал остановку. Вокруг была темнота, которая готова поглотить в любой момент, только сделай шаг. Электричка уехала. Ее шум удалялся, а затем и вовсе затих. Я уверенно ступил вперёд. Нет даже дуновения ветерка, кажется, что природа замерла, прекратив свое дыхание. Душно. Приходится снять кофту и нести ее в руках. Я медленно брел по плохо освещенным улицам, оглядываясь по сторонам и подмечал, что ни в одном доме не горит свет. Ну, оно и правильно. Время-то почти три часа. Все спят. За прошедшее время ничего не изменилось, если судить поверхностно, не всматриваясь в детали. Хотя, как можно судить об этом в темноте? Я сжимаю в руке ключ и радуюсь тому факту, что родители решили не продавать дом. Насколько мне известно, на протяжении всего этого времени кто-то убирал все помещения раз в неделю. Никто из нашей семьи тут не появлялся, потому что не возникало желание, а сейчас я бреду по тротуару в надежде скорей попасть в старый дом. Наверняка в нем все, как и прежде. Со стороны дом выглядит по-прежнему родным. Я ступаю на первую ступеньку лестницы, она неприятно скрипит под моим весом, разрезая тишину, а затем, непонятно, для чего, оборачиваюсь через плечо. Наверное, для того, чтобы взглянуть в сторону пекарни, которая занимает особое место в моей памяти. Сквозь мрак, через улицу, именно там, где находится дорогое моему сердцу заведение, я вижу одинокий силуэт парня или мужчины. Так сразу и не скажешь. Ко мне стоят спиной. Непонятно почему, но я направляюсь в его сторону. Глупый поступок, но мне кажется, что просто так, посреди ночи, на улице не находятся. А вдруг ему нужна какая-то помощь? Когда между нами остается расстояние равное примерно восьми шагам, я тихо его зову, но мне не отзываются. Отсюда можно определить, что передо мной молодой парень, и создается отдаленное впечатление, что он мне знаком. Еще несколько раз пытаюсь окликнуть и интересуюсь, не нужна ли помощь, но мне все также не отвечают, словно совсем не слышат. Промежуток сокращается до трех шагов, и я вижу, что человек обхватывает себя руками и мелко трясется. Он замерз. Странно, ведь на улице совсем тепло. На контакт со мной не хотят идти, и я не настаиваю. Накидываю парню на плечи свою кофту и возвращаюсь к дому, быстро поднимаясь по лестнице, та шумит еще громче. Оборачиваюсь перед тем, как проскользнуть в открытую дверь. Темный силуэт никуда не делся. Я закрываю дверь и спешу подняться на верхний этаж, в комнату своих родителей. Ее окна выходят на пекарню. Распахиваю шторы, которые заботливо укрывают помещение от посторонних глаз, но за окном уже никого нет. Парень куда-то ушел. В комнате трудно дышать от застоявшегося воздуха, и я открываю окна настежь, а потом ложусь прямо в одежде на большую, аккуратно заправленную, кровать, раскидывая руки в стороны. Для чего я сюда приехал? Что побудило меня на подобные действия? Наверное, мне просто нужно побыть в тишине и спокойствии. Наедине со своими мыслями и страданиями. В сон я проваливаюсь на удивление быстро. Мне уже давно трудно засыпать. Мешает душевная пустота, которая прогрессирует с каждым днем. Просыпаюсь я рано, но, на удивление, выспавшимся. Первые теплые солнечные лучи падают через открытое окно на мою кожу и приятно согревают ее. Я поднимаюсь с кровати, оставляя после себя примятые простыни, и надеюсь, что найду в доме чистые полотенца. Они стопкой лежат в одном из шкафов. Быстро принимаю душ. Обтираю волосы, оставляя их слегка влажными, и покидаю дом, который, кстати, нисколько не изменился. Все такой же родной, как и ранее, когда я был совсем маленьким. Нужно купить какой-то еды. Если какие-то из вещей дома остались, то съестного точно нет. Я запираю дверь и поднимаю взгляд в голубое небо, слегка щурясь. Резко вспоминаю о вчерашнем парне и смотрю через дорогу. Дверь пекарни открыта, и из нее наверняка вкусно пахнет, если подойти ближе. Я не могу устоять. Запах и правда притягателен. Точно такой же, как и в детстве. Я в предвкушении захожу внутрь. Меня встречает улыбчивая женщина, лицо которой теперь украшает больше морщин. А еще она, кажется, стала меньше ростом, или это я вырос? Она приветствует меня, но явно не узнает, но главное, что я ее помню. Я глубже вдыхаю воздух, и мои легкие заполняет запах корицы и ванилина. Ищу свои любимые булочки с кунжутом. Блуждаю взглядом по витрине и упускаю тот момент, когда в пекарне оказывается третий человек. Он обращается к хозяйке "мама", а у меня по спине пробегает холодок. Я хорошо знаю этот голос, и просто не реально, чтобы мне довелось его еще раз услышать. Я уверен, что мне показалось, но боюсь поднимать взгляд. Не решаюсь до того момента, пока не слышу, как этот голос обращается ко мне. Я вздрагиваю. Мне не показалось. Я обращаю взор на парня, и у меня сердце перестает биться. Боль зарождается где-то на дне желудка, а тошнота комом подступает к горлу. Этого просто не может быть. Так не бывает. Пере до мной стоит человек, который не может сейчас здесь никак находится. Паника разливается по всем клеточкам моего тела, парализуя его. Он назвал хозяйку мамой, но, насколько я помню, она была одинока, и у нее не было детей, тем более старше меня. Все происходящее просто не реально. Отстранено я слышу, как мне что-то говорят, но не понимаю и слова. Меня хватает ненадолго. Я выбегаю на улицу и спешу оказаться дома. Не помню, как добираюсь до комнаты, в которой провел ночь, но помню, как задергиваю темные шторы и долго реву на кровати, прижимая колени к телу. Подобного просто не может быть. Это не реально. У меня галлюцинации. Вымотанный истерикой, я засыпаю. Просыпаюсь я уже вечером, примерно в восьмом часу. Я проспал весь день и чувствовал себя просто отвратительно. От голода сводило желудок, а от недавних событий болела голова. Может, мне это просто приснилось? Скорей всего я просто еще не просыпался, но задернутые шторы свидетельствуют об обратном. К горлу вновь подступает тошнота, но на этот раз она просто так не отходит. В ванной меня выворачивает наизнанку, но желудок и без этого пуст. Поласкаю рот теплой водой, чтобы избавиться от кислого привкуса, и убеждаю себя, что мне просто привиделось. Мой парень умер несколько месяцев назад, и не может сейчас находиться в этом городе, в доме через дорогу. Это какой-то бред. Это все случилось от моей тоски по нему. Я вытираю лицо полотенцем и спускаюсь вниз, чтобы открыть дверь. Кто-то пришел. По-видимому, это тот, кто убирает дом. А раз кто-то из хозяев вернулся, то он не имеет права зайти без спроса. Я немею, распахивая дверь. Передо мной вновь стоит тот парень из пекарни, как две капли воды похожий на Хосока. Он держит мою кофту и корзинку с выпечкой в руках. Я вновь отказываюсь верить своим глазам, но таких бурных эмоций, как ранее не повторяется. Внутри треплется что-то неясное вперемешку с волнением. И куда делась разъедающая паника? Я закидываю белое полотенце на плечо и приглашают парня в дом, как того требует этикет. А еще мне самому очень хочется, чтобы он прошел внутрь. Он возвращает мне мою вещь и благодарит, но почему стоял на улице так и не объясняет. Мне как-то все равно. Я, если честно, забыл об этом. Мне была даже безразлична судьба моей кофты, но раз ее вернули, то пусть оно будет так. Потом он спрашивает, почему я сегодня утром убежал, а я оправдываюсь, что мне стало плохо. Я не вру. Просто не называю причин плохого самочувствия. Мы на равных, ведь он тоже что-то не договаривает. Напоследок он вручает мне гостинец и машет на прощанье, оборачиваясь перед тем, как спуститься с лестницы. Я не могу закрыть дверь. Стою до того момента и смотрю парню вслед, пока он не скрывается из моего вида. В голове все еще звучит чужой голос, и губы растягиваются в легкой улыбке. В корзинке мои любимые булочки. И как он угадал? Может, я сказал об этом, когда был в пекарне и не заметил? На сердце вновь оседает тяжелый камень. На следующий день парень опять приходит, но уже утром. Он вновь приносит выпечку, и среди всего набора есть с кунжутом. Говорит, что мама просит занести. Я приглашаю его позавтракать вместе со мной, и он, на мое удивление, легко соглашается. Его голос приятно ласкает мой слух, а стоит ему затихнуть, как на виски давит напряжение. Я определенно схожу с ума. Нужно познакомиться, но я боюсь это начать. Боюсь, что он назовется дорогим мне именем, и тогда я точно не выдержу. Это лишь докажет мое безумие. Я готовлю завтрак. Парень первый начинает то, чего я так опасался. Он представляется, как Хоуп, и я отказываюсь верить в это, переспрашивая, но я расслышал все правильно. Я не понимаю, как такое может быть. Именно так я называл Хосока в последние дни его жизни, когда сжимал его холодные ладони между своими и обещал, что все будет хорошо. Говорил, что мы справимся, но мои слова оказались ложью. От его потери больно, но больнее от того, что в последние часы я ему врал, пытаясь вселить надежду. Я смотрю на парня, не отводя взгляда, и не знаю, как реагировать. Одновременно хочется сбежать куда-нибудь подальше, никогда не вспоминая об этом, и никогда не отпускать эту копию от себя, которая не имеет различий с оригиналом. Мы проводим дни вместе, и я подмечаю сходства Хоупа с Хосоком. Манера общения, редкая мимика, красивая смущенная полуулыбка, любимая родинка на верхней губе, а глаза добрые и доверчивые. Я обращаю внимание буквально на все, наблюдая, за тем, когда он помогает матери в пекарне, и тону в сладких ароматах. Вот оно главное различие с оригиналом. У Хо не было родителей. Он был из детского дома и никогда не скрывал этого. Но, в тоже время, это мое сомнение, по поводу наличия детей у этой женщины, не давало мне покоя. Спросить я так и не решился. Слишком запутался. Если, когда я с Хоупом мне спокойно, и я анализирую его, то, оставаясь один. Я начинаю паниковать, убеждая себя, что все это не реально. Лишь сон, который порядком затянулся. Вот сейчас я проснусь и пойду закрывать окно, из которого тянет утренней прохладой, но ничего подобного не происходит. Реальность продолжает существовать. Тогда я начинаю внушать себе, что все это обычная случайность. Бывают же похожие люди, но в это верится с еще большим трудом. На пятый день я уже не думаю. Просто смиряюсь, принимая это, как должное. Какая разница, если я, наконец, нашел покой и могу дышать полной грудью, слушая любимый голос? У меня не остается сил и воли пытаться в чем-то разобраться. Мне нравится смотреть, как этот человек беззаботно улыбается и радуется простым вещам. Таким Хосока я не видел с тех пор, как его болезнь начала прогрессировать. Я собираюсь ложиться в кровать, но меня отвлекает телефонный звонок. За это время мне никто не звонил, поэтому я просто забыл о его существовании. Странно, что он еще полностью не разрядился. На дисплее высвечивается "семья", и я, недолго размышляя, отвечаю, но не слышу ничего. Телефон все же разрядился. Мне слишком лень искать зарядку, поэтому я убираю гаджет на тумбочку, решая, что позвоню завтра с утра. О том, что за меня волноваться будут, даже почему-то не задумываюсь, хотя очень сильно люблю свою семью. Повторяю попытку лечь, но и она вновь неудачна. Звонок в дверь. Я знаю, кто это, и спешу открыть, даже не подумав, что нужно надеть футболку. Я спускаюсь быстро вниз и открываю дверь. Хоуп проходит внутрь и, быстро скидывая обувь, берет меня за руку. Ведет наверх легко поднимаясь по ступенькам, а я молча следую следом. Меня усаживают на кровать и садятся на мои колени, разводя ноги. Никто из нас не пророняет ни слова. Они сейчас явно лишние. Все куда лучше скажет язык прикосновений, который куда выразительней и богаче. Тонкие пальцы скользят по моей оголенной спине, когда я позволяю себе оставить несколько поцелуев на тонкой шее партнера, а затем нежно припадаю к губам. Более резко сейчас совершенно не хочется. Каждое прикосновение должно длится вечность и навсегда запечатлеться в сознании. Медленно расстегиваю чужую рубашку, пока мажу губами по линии скул и ловлю соленую капельку в уголке глаза. Меня это удивляет. Чужая кожа поражает своей прохладой, и приятно контрастирует с моей, которая обжигает Хоупа. Подушечкой указательного пальца скольжу по его верхней губе, прикасаясь к родинке. Я перекладываю обнажённого парня на кровать, и он переворачивается на живот, сгибая руки, сминая в них постельное белье и чуть выгибаясь. Я слышу его ровное дыхание. Он выглядит очень хрупким. Страшно, что я могу сломать его. Охватывают все те же самые чувства, что и с Хосоком: трепет и влечение. Я склоняюсь над партнером, одним коленом упираясь между его ног, а вторым рядом с ними. Когда между его основанием шеи и моими губами остается несколько сантиметров, то я торможу и шумно выдыхаю. Вижу и чувствую, как Хоуп напрягается, и в этот момент преодолеваю последнее разделяющее нас расстояние. Веду губами вниз, между лопаток и по выступающим позвонкам. На секунды задерживаюсь на пояснице, вдыхая полной грудью, и меня изнутри заполняет сладкий запах. Точно также пахло от Хосока. Я всегда любил этот запах. А затем скольжу в ложбинку между ягодицами, но уже языком. Мой партнер закусывает нижнюю губу. Я не вижу этого, но знаю. Хо всегда так делал. Мой последний поцелуй приходится чуть ниже ягодицы. Растягиваю я очень аккуратно. Смазки под рукой нет, поэтому приходится обходиться слюной, которая не очень-то помогает. Хоуп выгибается сильнее и подается мне навстречу, помогая найти нужный угол входа. Его дискомфорт мешается с возбуждением. Я заменяю пальцы на свой член, приподнимая чужие бедра для собственного удобства и не начинаю двигаться, пока партнер не начинает требовательно подаваться навстречу, показывая, что уже привык. Сначала мои движения плавные и тягучие, но темп постепенно нарастает. Мои слух ласкают чужие протяжные стоны. Они тоже, точно такие же, как у Хосока. Мой взгляд прикован к чужой, довольно узкой спине. В темноте кожа Хоупа имеет молочный оттенок. Я кладу ладонь на его поясницу и скольжу вниз к лопатками, подаваясь корпусом вперед, а затем запускаю свои пальцы в чужие темные волосы на затылке, сжимая их. Тяну на себя и, прижимаясь полностью к чужому телу, нагло целую. Мои движения на мгновение замирают. Оставлять отметок на бледной коже я не решаюсь. Я первый изливаюсь в горячее тело Хоупа и, в пару движений рукой по его члену, заставляю его последовать моему примеру. Я обессилен. Заключаю парня в объятия и, забываясь, допускаю ошибку. Оговариваюсь.       - Я люблю тебя, Хосоки.       - Я тоже тебя люблю, Кукки~я. Мой мир вновь встряхивают, но я не могу этому помешать. Я назвал Хоупа другим именем, но он спокойно мне ответил, так ещё и так, как любил меня называть Хо. Я хочу что-то сказать, но не могу. Мои веки тяжелеют, и я моментально проваливаюсь в глубокий сон. Утром меня будят. Будит отец, который приехал, потому что волновался, что я не отвечал, а после выключил телефон. Он начинает расспрашивать, что я тут устроил, но я его не слушаю и, одевшись, выбегаю на улицу. Спешу к пекарне. Дверь заперта. Начинаю что-то объяснять подоспевшему родителю, а тот говорит, что это место давно закрыто. Мол, хозяйка умерла несколько лет назад, и пекарня закрылась, потому что из родни никого не было. Отцу я ничего не рассказал. Я вновь не понимал, как реагировать. Все обрушилось шквалом непонимания. Я брел за отцом, не осознавая, что делаю. В моей голове была куча перемешанных воедино мыслей. Тот заволновался, подумав, что я заболел, и заявил, что сегодня же я возвращаюсь в город. Я не смог противиться. Через несколько часов мы сели в электричку. Пошел дождь. В столице первым делом я пошел на кладбище. Купил любимые цветы Хосока и, наконец, осмелился впервые появиться у его могилы. Мне было стыдно перед ним за последнюю ложь. Я понимал, что ничего поделать нельзя было, но старался внушить надежду и сейчас осознал, что скорей себе, чем ему. Из-за этого я так ни разу не был на кладбище и даже на похоронах не присутствовал, находясь дома в истерике от осознания собственной ничтожности. Я долго извинялся перед своей первой любовью. Мои слезы впитывались в землю, а когда они закончились, также как и слова, то я молча смотрел на то, как безмятежно горит огонек свечи. На душе стало легче.