Мы пройдем эту войну по разные

Мирон опаздывал. На него похоже — назначить время, место и заставлять себя ждать. В любое другое время, с другим человеком меня бы это взбесило, но сейчас я не мог себе позволить такие поверхностные эмоции, не те условия. Он как будто давал отсрочку себе и мне перед неизбежным. Я знал, что в итоге он появится. Может, он даже стоял теперь в коридоре и настраивался, думал, как зайти, что сказать, куда девать руки. Как объяснить, в конце концов, это все. Его всегда волновала такая ерунда. Да не нужно ничего объяснять, Мирончик, я понимаю. Если уж он решился на встречу, все и правда хреново. Представляю, как трудно ему было через себя переступить. Пожалуй, труднее, чем мне. Я тоже гордый, но это не я так упорно отказывался идти на контакт. Мне проще. И я, в общем-то, ждал этого сообщения и, как верный пес, уже заранее знал, что приду. Видел, как ему паршиво было уже давно, чем дальше, тем хуже. На всех этих фотках в инстаграме, сообщениях на твиттере… Он как будто звал и просил о помощи. За завесой его вечной самоиронии и тонких подъебов. Я-то знаю, куда смотреть, в отличие от оравы его безмозглых фантиков. От нечего делать я развалился в кресле и щелкал каналы на маленьком телеке в номере. Дикторы что-то болтали на немецком, но ни слова не проникало в мою голову, просто какой-то раздражающий белый шум. Я делал вид, что спокоен, пытался себя обмануть. Гостиница эта оказалась прямо-таки убогой, уж не знаю, зачем ее выбрал Мирон. Возможно, по его замыслу, она всем своим существом воплощала то, чем мы должны были заниматься. Мирон хотел сделать все быстро и грязно. Я взял вейп, чтобы расслабиться, но не очень помогло. Мирон зашел и закрыл дверь на ключ. Потом неуклюже топтался у порога и смотрел куда угодно, только не на меня. — Ладно, вот и встретились, — красноречие свое он тоже растерял, но очень хотел собрать мысли в кучу. — Ты, наверное, хочешь знать… Не выйдет. — Сперва встань на колени, а потом говори. Голова у него дернулась, как у китайского болванчика, который никак не мог решить, поднять ее или опустить. И затем он весь как-то поник, будто стержень вынули из спины. Вообще-то, «на колени» была наша общая больная тема, но я надеялся, он вспомнит только то, что нужно. — Мне повторить? — говорил я расслабленно, по-хозяйски, хотя внутри у меня звенела натянутая струна. Электронная парилка помогала контролировать дыхание. Длинный вдох, выдох: пар на мгновение заслонил обзор. Я пожалел мимоходом, что бросил курить. Хотелось аутентичности, чтобы все как раньше, сжимать мягкое тельце сигареты пальцами, и, возможно, позже затушить окурок о шкурку Мирона. Чтобы он потом набил на этом месте новую татуировку. У него подкосились ноги. — А теперь на четвереньки. Ползи сюда и попробуй меня убедить… — я похлопал себя по бедру, — в чем ты там хочешь меня убедить? Мирон наконец посмотрел на меня, и во взгляде его больше не было ничего от Мирона Федорова, Оксимирона, рэпера, подонка и просто хорошего человека, или каким там его видят все остальные люди. Я почти услышал щелчок тумблера: этот Мирон был только для меня. Он пополз, с шелестом возя своими модными штанами по обшарпанному полу. Было что-то завораживающе животное в его движениях, хотя со стороны, наверное, это все могло показаться нелепым и смешным. Я перестал думать о том, чем это кажется со стороны и кому, когда Мирон положил ладонь мне на бедро. Это прикосновение отозвалось вспышкой удовольствия в паху и болью — где-то в грудине. — Пожалуйста, — медленно произнес Мирон, поглаживая меня по внутренней стороне бедер, — позволь мне взять в рот, — он дышал ртом и выглядел почти как обкуренный Мирон, зрачки у него точно были не в порядке, — твой член. Он прикусил кончик языка, а я понял, что во время его короткой и очень вдумчивой речи боялся вздохнуть. Эти простые слова из уст Мирона завели меня с пол-оборота. Я затянулся электронкой, чтобы отвлечься — мне хотелось подольше держать контроль. — Любишь сосать концы, Мирончик? — Я усмехнулся, выпуская пар ему в лицо, и мягко пожурил: — Ах ты пидор, мелкий пиздюк, что же ты тогда так дерзко орал, мол, мамок трахаешь? Хоть одну-то выебать попробовал, а? Он смотрел на меня расфокусированным взглядом. Я протянул руку и хлестко ударил его по щеке. Его голова откинулась набок и осталась в таком положении. — Или сам представлял себя на их месте? Любишь, когда тебя ебут, как суку? Хочешь, чтобы я это сделал? Об этом меня хотел попросить? Я повернул его к себе за подбородок. — Ну-ка, покажи мне, какая ты послушная сука. Мой большой палец без сопротивления проскользнул ему в рот, где было горячо и влажно. Сосал Мирон так, будто это и был член, более того, последний член в его жизни, и ему хотелось выложиться на полную катушку. Стояк у меня грозился порвать штаны. Я судорожно затянулся новой порцией электронной отравы и убрал палец. — Ладно, убедил, сучка, — я вытер влажную руку о джинсы и расстегнул ремень. — Дальше справишься? Совру, если скажу, что не представлял его жадный умелый рот, его подвижный язык, сука, натренированный читкой, как искрометно мы шутили в прошлом, или его узкую дырку, которая, даже привыкнув к моему члену, стягивалась, как только в нее переставали вставлять более-менее регулярно. Совру, если скажу, что не представлял себе это все, когда в одиночестве до красноты надрачивал хрен, с горем пополам зализав душевные раны после событий четырехлетней давности. Или когда драл очередную телку, видя в ней только кусок мяса для удовлетворения потребностей, и долго не мог кончить. Я положил руку Мирону на затылок. Совсем короткий ежик волос приятно покалывал ладонь, ухватиться, разумеется, было не за что. С Мироном всегда так. Ты можешь надавить с силой, чтобы взял глубже, в горло, давился, можешь насаживать его на свой хуй и радоваться, но стоит ему захотеть — он ужом вывернется из-под твоей руки. И вот ты хватаешь только воздух. Он трудится над твоим хреном, потому что ему это нужно. Такие мысли меня разозлили. Я давил ему на затылок до упора, пока не почувствовал, что его нос уткнулся мне в заросли на лобке, и держал так, пока Мирон не начал вырываться и издавать какие-то сдавленные звуки. Тогда я его отпустил. Он пытался отдышаться, лицо у него покраснело, на шее бешено билась жилка. Рот был болезненно красный и какой-то потрескавшийся — я подумал, что самые крупные трещины будут еще кровить и заживать долго и неприятно, и мне понравилась эта мысль. Хотелось вставить ему снова и драть так, чтобы Мирон следующие несколько дней мог разговаривать только сиплым шепотом. Но я знал, что ему этого будет недостаточно. Поэтому я велел ему раздеться. В этом не было ничего соблазнительного или соблазняющего, скупые движения, ничего лишнего. Он сутулился, когда оказывался без одежды, не знаю, всегда или только со мной, и первое время инстинктивно тянулся прикрыть пах. Стояк у него тоже был что надо. — На кровать, на колени. И возьмись руками за изголовье. Он подчинился быстро и беспрекословно. Я подошел, вытягивая ремень из шлевок. Штаны пришлось опять застегнуть, чтобы не потерять их в самый ответственный момент, и теперь ширинка давила мне на член. Мирон был сильно напряжен. Это было заметно по окаменевшей позе, застывшим мышцам, по побелевшим костяшкам на руках, которыми он вцепился в деревянное изголовье кровати, подрагивающим бедрам, которые он расставил достаточно широко. Когда я прикоснулся рукой к его спине, он вздрогнул и сильнее выпятил зад. Как ебаная кошка в течке. Это могло стать поводом для шуток, если бы у меня не перехватило дыхание. Я чувствовал влагу на его коже. Я провел пальцами по линии позвоночника вниз, в ложбинку между ягодиц. — Так, я не понял, это у тебя там раздолбанная пизда, что ли? Два пальца с ходу вошли в обильно смазанный и растянутый проход. Мирон глухо застонал и опустил голову. Я заставил его еще сильнее прогнуть спину и раскрыться — мне нужно было посмотреть. Дырка была красная, как будто воспаленная. Я двинул пальцами несколько раз, быстро, жестко, и Мирон с шумом втянул воздух сквозь зубы. Я вытащил пальцы и придвинулся к нему вплотную, почти прижался грудью к его спине. Мой стоящий колом хуй под ширинкой при этом уперся прямиком ему в задницу. Судя по звуку, который выдал Мирон, яйца от этого ощущения зазвенели не только у меня. — Ты что, ебался в жопу? — спросил я серьезно. Не представляю, почему вдруг эта мысль меня так ошеломила. Он мне ничего не обещал, даже когда мы были в одной команде, а уж потом и подавно. Естественно, он не обязан был хранить себя эти четыре года непонятно для чего. Тем не менее, я почему-то думал, что так и будет. Мирон мог заводить себе сколько угодно барышень, трахать их пачками на своих съемных хатах, но его дырка, я так считал, всегда принадлежала только мне. Я был там первопроходец, оставил неизгладимый след, и вместе с моим уходом Мирон закрыл для себя эту часть секса. Очень смешно. — Я не… — Мирон замотал головой. — Это было давно. Теперь это я сам. Себя. Господи, ну конечно. Я забыл, как хреново ему было. Мой мальчик должен был попробовать все, прежде чем отчаяться и написать мне. Облегчение было такой силы, что мне захотелось крепко его обнять. Но я отстранился и сказал: — Сам долбил себя в очко? — Он закивал. — Думаешь, я поверю такому пиздоболу, как ты? Он молчал. — Мне противно даже думать о том, чтобы вставить в тебя хер. — Прости, — он сказал это очень тихо. Было так больно, словно мне распороли грудь и медленно тянули внутренности наружу. Хотелось остановить его и уйти, и одновременно — хотелось, чтобы это все продолжалось. — Я хочу твой член. Хочу, чтобы ты выебал меня так, чтоб я орал, чтоб потом каждое движение — болью — не давало об этом забыть, — он говорил монотонно и хрипло. Я следил, как по его боку стекает капелька пота. — Чтобы ты заткнул меня с двух сторон — членом, пальцами. Чтобы только это имело значение. Сколько в меня входит. Как сильно. Как жестко. Как глубоко. Недостаточно глубоко, как мне бы хотелось, Мирон. У меня заломило виски от напряжения. — Если тебе… противно копаться у меня внутри, — его голос дрогнул на слове «противно», а я подумал, что «копаться внутри» означало совсем не анальное проникновение, и, кажется, был прав, — просто дай выход злости. Ты уже взял ремень. Тебе не нужно ничего, кроме него и собственных рук, чтобы заставить меня… заплатить. Тебе ведь есть что предъявить мне. Какая же хитрая сука. Я бы похлопал ему, если б мне самому не было так паршиво. — Мирон, Мирончик… Ты просишь об этом и думаешь, что тебе понравится. Но так не будет. Мне незачем тебя жалеть, — я погладил его по напряженной спине. Тут мне пришла в голову идея. — А хочешь сыграть в игру? Докажешь мне, что ты послушная маленькая сука — я, так и быть, тебе поверю. И, может, даже трахну тебя своим драгоценным хером, которого ты так жаждешь. Если будешь вести себя тихо, пока я обрабатываю твою шкуру. А если будешь шуметь… — я пожал плечами, — тут тебе не Версус. Непослушным сучкам сладкое не достается. Мирон шумно вздохнул. Да, малыш, меня тоже покоробило упоминание Версуса — как будто холодный сквозняк реальности ворвался в наш маленький замкнутый мирок. Хотя шутка казалась забавной до того, как я ее озвучил. Я пообещал себе быть осторожнее. — Да. Я согласен. И я ударил его, с размаху и сильно, без предупреждения. Он не успел расслабиться, как-то подготовиться, он совершенно определенно отвык от такого обращения. Но он не шумел. Только издавал какие-то тихие полузадушенные звуки, когда я хлестко опускал на его спину кожаный ремень, оставляя вспухшие горящие полосы. Я не видел, кусал ли Мирон губы или просто сжимал челюсти, но в любом случае я пожалел, что не вставил ничего ему в рот. Было бы легче. Да, я врал. Я не мог его не жалеть. Я решил не давать ему передышки, и в итоге у меня самого устала рука. Его исхлестанные спина и задница стали бордовыми. Даже не прикасаясь к нему, я чувствовал жар, исходящий от его кожи. На боках я заметил кровавые ссадины — должно быть, туда попал железный наконечник ремня, который я все же старался прятать в ладони. Последний десяток ударов Мирон молчал и даже не вздрагивал. Я коснулся его пылающей спины и услышал, как он всхлипнул. Моя ладонь легла ему между лопатками. Это был какой-то очень важный момент, значимость которого я не мог осознать в полной мере, просто чувствовал так. Мне казалось, что моя рука может проникнуть сквозь кожу, кости и мышцы, провалиться туда, как в трясину. Спина Мирона казалась такой мягкой и прогнулась, когда я надавил. После этого я слышал только стук крови в ушах и где-то на грани — судорожное дыхание Мирона. Я расстегнул ширинку и одним толчком въехал в него до самого корня, ложась грудью на его израненную спину. И тогда Мирон закричал. Он орал так, что мне совсем не изящно пришлось затыкать ему рот руками. Мы разорили постель и скинули на пол подушки, потому что Мирон катал меня по кровати, пытаясь вырваться, но я был тяжелее, я прижал его к матрасу и зажал в такой захват, что рисковал свернуть ему шею. И когда он немного обмяк, я продолжал бешено долбиться в его скользкую горячую дырку, пока не кончил. После этого я, кажется, на какое-то время отрубился. Когда я пришел в себя, Мирон спал. Я не выпустил его из рук — и он уснул прямо так, в нелепой изогнутой позе, с моим опавшим хером в заднице. Я очень осторожно отодвинулся. Он лежал спиной ко мне, я видел только торчащее ухо и боковую часть лица, но и эта часть выглядела весьма умиротворенно. Зажимы и нервные спазмы, которые я замечал на фотографиях, расслабились и сгладились. Я достал из-под себя скомканное покрывало, укрыл Мирона, стараясь не смотреть на то, как из его задницы вытекает моя сперма. — Надеюсь, не нужно напоминать, что этой встречи не было? — совершенно четко, спокойно и ни капли не сонно произнес Мирон. Глаза его все так же были закрыты, только ухо слегка покраснело. Я молча оделся и покинул номер. На улице я наткнулся на какую-то несчастную урну и пинал ее до тех пор, пока не своротил с подставки. После этого я ушел.