Алкоголь тоже вход.

Вселенная бесконечна и несправедлива. Бесконечно несправедлива и несправедливо бесконечна – в любом сочетании. Ася осознает эту истину еще до того, как ее мозг, разбуженный каким-то однообразным звуком, приходит в состояние полубодрствования. В этой огромной, великолепной и такой многообразной вселенной не нашлось лучшего места для Аси в это утро, чем дом с бодрой и упорной мухой, методично и совершенно непродуктивно долбящейся в стекло. Бз-з-з-з, шмяк. - Сдохни, - произносит Ася негромко. Муха на секунду замирает, очевидно прислушиваясь. Потом, словно пропустив решающую подачу, возобновляет движение с удвоенной силой. Тварь крылатая. – СДОХНИ! Бз-з-з-з, шмяк. Бз-з-з-з, шмяк. С другой стороны, муха-то корейская. С чего бы ей знать русский. - Умри! Да сдохни же! – Орет Ася по-корейски так, что и без того скребущее горло хрипит, как продырявленный динамик, и в итоге срывается, проглотив последний слог. Не говорите, что муха какая-то элитная зарубежная, и придется вспоминать остатки японского или зачатки китайского. Секундная пауза. Бз-з-з-з, шмяк. Чтоб ты была президентом Бурунди в следующей жизни! - Забавно, - произносит кто-то под ухом по-корейски, и это точно не муха. Спасибо и за то, что это слово есть в Асином не слишком разнообразном словарном запасе. Впрочем, все что произносится дальше, перевести девушка не в состоянии. – Доброго утра – желали. Великолепным оппой – называли. Сдохнуть с утра пораньше – никогда. Голос очевидно мужской, очевидно похмельно-хриплый, и очевидно, Ася понятия не имеет, кому он принадлежит. Из всех логичных решений в голову приходит только одно, и оно чертовски нелогичное, но девочкам можно. Ася отворачивается спиной к голосу и делает вид, что сопит. - Актриса из тебя хуже, чем из Сюзи, смею заметить, - голос переходит на английский. – Ты как хочешь, а мне пора вставать. Через бесконечные полчаса жалкого сопения и выдавливания из себя наиболее мужественного храпа вальяжно бродящий по светлой (и совершенно точно не Асиной – в полглаза она успела осмотреть ближайшую стену) комнате вьюноша стягивает с кровати и с девушки одеяло. - Вчера ты обещала кекс. С дыней. А мне через полтора часа уходить. И что-то мне подсказывает, что при возвращении я не обнаружу в этой постели ни хренового косплея Сюзи, ни храпящего динозавра. Вставай и бери на себя ответственность! Больше, чем слово «оппа», Ася ненавидит только фразу «взять на себя ответственность», видимо, именно это придает ее телу удивительный по силе толчок, она рывком поднимается с подушки и поворачивает голову в сторону неприятного голоса. В мозгу булькают и колышатся на волнах отрывочные мысли вроде «по крайней мере я одета», «если я открою глаза, мне будет плохо» и «кто бы он ни был, пусть он просто сдохнет». - Слышь, - прочищенное горло почти осмысленно выдает звуки. – Шёл бы ты к черту. Мой дынный кекс можно продавать как бактериологическое оружие, на кой он тебе вообще сдался. - Ты обещала, - разочарованно протягивает обиженный голос. – Настоящее русское блюдо. Дынный кекс. - Господи, да я вчера была-таки в зюзю, - произносит Ася по-русски, но потом все-таки собирается с мыслями. - Мальчик. Кто бы ты ни был, просто иди по своим делам. Я оплачу мотель и что мы там из бара выпили. Только исчезни, бога ради. Он хрюкает. Он определенно хрюкает. Господи, если он окажется огромным жирным хикки с пузом в три Аси, то пусть он платит. У него не будет больше ни шанса сказать «я провел ночь с иностранкой». Пусть секса и не было (уж хотя бы в этом Ася уверена твердо), а иностранка – всего лишь русская (а значит – проститутка, другие русские в эту страну не приезжают), все равно. Плати, жирный хряк! Ася открывает глаза слегка воинственно. Будь она пьяной и от этого самоуверенной, убедить хикки не было бы проблемой. Сейчас же очень першит в горле, страшно хочется пить, плюс она трезвая. А значит, опять неуверенная в себе и обычная, без суперсил и суперспособностей алкоголеженщины. Хм. Он не хикки. В этом Ася убеждается моментально. Если бы он был хикки, то он был бы ужасающе тупым хикки – разбрасывать такие данные попусту просто преступно. А тупых хикки не бывает, все это знают. У него не слишком хорошая кожа, как почти у всех азиатов, зато очень смазливая мордашка. Чересчур смазливая. Где-то под кожей зудит желание побыстрее посмотреться в зеркало и поправить прядь волос за ухо. Но не стоит быть настолько женщиной. Сейчас ты его выгонишь, потом умоешься, потом что-нибудь обязательно сожрешь, и двинешься дальше. В конце концов, на сегодня у тебя были планы, из первоочередных, вроде симкарты и разговора с родителями. - Ну? – вопросительно спрашивает она. – Вали. Свободен. - Не хочу, - ухмыляется мордашка. У мордашки ровные зубы (вот зараза, всю жизнь о таких мечтала) и улыбка чеширского кота. И скулы. Мать моя, какие у него скулы! Желание выгнать его тает на корню, но нужно быть последовательной – ты сама знаешь, что у тебя сейчас с рожей, он все равно фиг на тебя западет, а с его внешностью он бы и на свеженькую тебя хрен бы запал. – Хочу дынного кекса. - Упрямый какой. На кой он тебе сдался? Мордашка преумильно улыбается, и отвечает вопросом на вопрос: - А ты вообще помнишь, как меня зовут? Ясен перец, нет. - Понятия не имею. А должна? - А как познакомились, помнишь? Еврейские вопросы подходят евреям, а не юношам с гипнотическими скулами. - Конечно же… нет. В голове мелькает то розовый, то голубой свет, какой-то стол с фиолетовыми диванами и какой-то розовый ободок. Среди всего этого гипнотических скул не было, в этом Ася уверена. - То есть ты забыла, как потрясающе я трахаюсь? Ася приподнимает одну бровь. - Мы не трахались. - То есть это ты помнишь? - Мне не нужно это помнить. Я это и так знаю. - Откуда? - Не твое дело. Он непонятно улыбается, как задумавший неудачную шутку Ваганович. - Лады. Не мое, так не мое. Давай тогда знакомиться обратно. Я – СынУк. Ты – Асс, насколько я помню. - Я не жопа. Ася я, - Сынук? Почти как русское «сынок», маменькин, ага. - Приятно познакомиться и, в конце концов, свали. - Никуда я не пойду. Мы в моей квартире. Он оборачивается к Асе спиной и уходит куда-то за высокие деревянные двери. Черт, черт, черт!