Симфония одержимости

Я замечаю, что ты кривишь свое лицо в улыбке, смотря на меня. Сколько себя помню, это выражение всегда появлялось на твоем лице, стоило тебе взглянуть на младшего брата. Поначалу, мне было непривычно видеть, как твоё обычно холодное лицо надменно искажается в некоем подобии снисхождения ко мне. Ты называешь это «улыбкой». Но в последнее время я вижу высокомерие твоего ухмыляющегося взгляда так отчетливо, что мне становится тошно. А ты помнишь, как я радовался этой «улыбке», когда был ещё совсем молод? О, это было так наивно, унизительно и жалко с моей стороны. Я же мог заметить, должен был заметить, как на краткий миг в твоих глазах северным ветром сквозит отвращение к малявке вроде меня. Ох, ну конечно, ты ведь всегда был самим совершенством. Всегда высок и строен, твоя речь звучит волшебной мелодией, твои губы еле изогнуты в самодовольной улыбке, а движения твоего тела такие плавные, такие… отвратительно идеальные. Ничто не должно было испортить твой совершенный образ, в разы более прекрасный жалкого существа всех твоих учениц. Ты был гениален, и маленькому серому волчонку было невозможно добиться снисхождения такой мечты, как ты. Я помню, ты встретил меня первым, когда я только появился в лесу. Ты со своей ледяной маской, намертво приставшей к бледной коже, с гримасой, изображающей радость и понимание. Ха, как я был доверчив и мал: поверил в искренность насквозь фальшивой ухмылки на твоем идеальном лице. И после твоей показной привязанности я, разумеется, отчаянно отрицал всю ту отчаянную чушь, которую говорили о тебе другие волки. Я старался защитить тебя от их словесных уколов, ведь ты был таким хрупким и тонким, как фарфоровая кукла, а они были монструозно жуткие и приземлённые. Их попытки докричаться до моего поражённого сознания казались мне неуверенным лепетом врагов, пытающихся переманить героя на неправую сторону. Правда была в том, что волки лишь искренне боялись тебя. Они не знали, как выступить против твоего совершенства планов и действий, как победить тебя в битве за место главы стаи. Каждый из них всем сердцем желал одолеть белого волка, а ещё спасти своего брата от тирании кукловода и так приобрести нового союзника. Только я с жалким упоением таскался за тобой, внимая всему, что ты неохотно вещал мне надменным голосом. Мне стоило догадаться ещё тогда, когда я, наблюдая из-за деревьев нескладной юношеской тенью, увидел, как ты общаешься со своими ученицами. Сдержанные кивки, слегка ласковые улыбки, внимание в прохладном взгляде, прикосновения твоих пальцев к их плечам. Все эти жесты были знакомы мне. Все эти жесты были твоим наиболее искренним уважением к ним, твоей ненавязчивой заботой на формальном расстоянии, твоим вниманием и опекой. Ни один из этих жестов не мог скрыть след омерзения на твоем лице. Всё это — игра для тебя. Жизнь — всего лишь твоё мимолетное развлечение, существующее только потому, что ты позволил это. Люди вокруг — марионетки, управляемые тонкими длинными пальцами. Твои руки касаются нежных душ, легкими жестами играя на натянутых струнах эмоций, увлекают гостей леса своей пронзительной музыкой, звучащей как манипуляция чьей-то обрывающейся судьбой. Для тебя это игра. А попавшие в твои сети долго продолжают думать, что теперь-то они начали жить по-настоящему. Жить ради великой цели, нужной гениальному мастеру. Тем временем, лёд твоего безразличия распространяется как яд по всему их естеству. Покрывает смертельной коркой внутренние органы, морозит кости, проникая от хрупких тканей сердца в клетки кожи, леденит белки их восторженных глаз. Обманутые временным блаженством, они слепо идут по дороге, ведущей в лапы опасности. Только под конец люди, раньше до краёв наполненные горячей алой кровью и эмоциями, понимают, что они сильно изменились. Они больше не слышат удары своего сердца, стук своих желаний. Только твою мелодию, назойливым шумом играющую в покрытом инеем черепе. Мелодию, которая всё влечет их вперед, в тонкие и бледные пальцы смерти. Я был наивнее тебя. Я слишком много общался с тобой. Возможно, поэтому среди нас всех я один слышал эту пронзительную мелодию. Ночью она преследовала меня кошмарами во снах, назойливо свербила в области затылка, а днём сливалась со звуком реального пианино, клавиш которого касались твои пальцы. Музыка очаровывала и сводила меня с ума постоянным напоминанием о тебе. Мелодия неизменно прекращалась, когда я курил. Когда с улыбкой встречал этих молодых девочек, приперевшихся сюда, чтоб погрустить. Когда впервые оттаскивал их тела подальше, слушая, как скрипят вековые деревья, впитывая корнями рубиновую кровь. И когда ты с едва показываемым одобрением смотрел на то, как я вырастаю из маленького волчонка во взрослого волка. Ты должен помнить, как я играл для тебя не так давно. Ты научил меня ценить своё мрачное искусство (в каком-то смысле, и я стал творцом), и я хотел сказать тебе на твоём языке, что мне дорог подаренный тобой опыт. Мои прокуренные руки, касающиеся чрезмерно толстых гитарных струн, были несравнимы с твоими бледными пальцами, лёгкими движениями рвущими паутинно тонкие нити сознаний. Они рвались и звенели, пока я играл. Ты благосклонно слушал мою простую мелодию и смешливо-снисходительно улыбался, покачивая ладонью в такт. И на кончиках пальцев, которые отбивали такт лучше, чем должен был играть я, покоились остатки моей оборванной души.

***

Я действительно поздно понял, что твоя манера общения со мной всегда была развлечением для тебя. Ты был как кукла, не умеющая чувствовать, не способная ощутить в полной мере то, что другие страдают от прикосновений твоих острых когтей. Идеальное создание для убийств. Совершенство, нужное лесу, чтоб выжить, питаясь нарезанными на ажурные нити остатками душ твоих несчастных учениц. Тем временем, ты искренне скучаешь в окружении таких, как обычные волки. Не заинтересованный в сути своей жизни, безразличным взглядом изучающий лесную даль, ожидая приближение очередной жертвы. Ты постоянно ищешь что-то, чем можно развлечь самого себя. Поэтому каждый встретившийся тебе на пути — будь то человек или волк — всего лишь твоя забава. Трогательная вещица, с которой можно поиграть, выпустив звериные когти. Если бы тебе стало ещё более тошно, ты бы безжалостно убил каждого из Волков только ради новых ощущений. Я был уверен, что когда-нибудь ты бы дошел до глубин отчаяния в смертельной скуке и уничтожил бы свою стаю одного за другим. Если бы я не осознал кое-что важное, что может тебя остановить. Если бы я не понял. Сейчас я пускаю колечки дыма в твою сторону, но ты больше не морщишься с наигранным отвращением, чтоб я немедленно начал делать то, что хочешь ты. Нет, теперь я выбираю, что я буду делать. Твои пальцы больше не держат в руках мои ниточки. Поначалу ты почти засмеялся, увидев решимость в моих глазах. Ты улыбался, смотря на, как тебе казалось, всё ещё маленького и наивного волчонка. Ты думал, что тебе достаточно было просто отвернуться, и последняя нить в моей жалкой душонке оборвалась бы, а я бы пал ниц, моля о прощении. Но ты не учел тот факт, что ты в одном всегда был слабее меня. Силы твоих рук не хватает, чтоб остановить мои ладони. Ты даже не можешь толком ухватиться за меня, не можешь оттолкнуть, потому что я тяжелее, чем ты. Тебе сложно пнуть меня, ты не можешь укусить меня, потому что я крепко держу тебя, почти не прилагая усилий. Потому я сам выбираю, сколько оставить на твоем теле царапин. Я буду сам выбирать, сколько укусов впечатать в восхитительно фарфоровую кожу, сколько болезненно неопрятных синяков оставить на тонких запястьях, которые ты пытаешься вырвать. В моей власти решать то, сколько целой одежды останется у тебя после нашей сегодняшней встречи. Ты можешь кричать сколько угодно, но никто из них никогда не придет на помощь к тебе этой ночью. Потому что они ненавидят тебя. Но я ненавижу сильнее. И сейчас я здесь, рядом с тобой, а ты ощущаешь себя маленьким слабым щенком, загнанным в угол разозлённым волком, который хочет сожрать тебя прямо на месте. Ты знаешь, что моей силы хватит, чтоб откусить тебе фалангу одним движением, потому что я угрожаю тебе этим, оставляя болезненный след прямо на подушечке пальца, лишённого ткани белых перчаток, в которых ты любишь играть на фортепьяно. Поэтому ты сопротивляешься недолго, поэтому ты не пытаешься сбежать, в ужасе застывая и неосознанно дрожа, когда мои зубы касаются твоих рук. Ты пытаешься изогнуться так, чтоб не ощущать столь отчетливо мои грязные пальцы, касающиеся тебя, чтоб тебе не было так больно, так холодно, грязно и пошло от того, как теперь уже я проявляю свою «заботу» о тебе. Стараешься отстраниться, сбежать перед тем, как начнется моя любимая сладкая пытка, кричишь громче, срывая превосходно высокий голос, потому что я почти ломаю твои запястья. Ты почти не можешь дышать, пока я вжимаю твоё прекрасное бледное тело в грязную землю, только сдавленно вскрикиваешь от резких движений. Ощутимо царапаешь руками мою спину, цепляешься ладонями за мои плечи и бьёшься в моих руках от боли, сдавленно рыча на меня. Если в твоей власти овладеть душой человека, то я в полной мере могу овладеть его телом, если захочу. И твоё уже не стало исключением. И мне думается, что я вижу тебя живым в этот момент. Я знаю, что это настоящая кровь засыхает на моих губах. Горячая, солоновато-железная, кровь живого человека. Твое лицо больше не похоже на маску — оно искренне выражает злобу. Теперь ты по-настоящему хочешь ударить меня, желаешь изо всех сил, чтоб я немедленно сдох, желаешь разорвать близость между нами, желаешь по-настоящему причинить мне боль. Твои губы искусаны, слезы застыли в уголках глаз, ногти на аккуратных пальцах пообломались, не жалея раздирать мне спину. Ты больше не выглядишь прекрасной, скучной куклой. И знаешь, кажется, после всего этого, я вижу на твоём лице ещё одно подобие улыбки. О, я больше никогда не дам тебе почувствовать себя умирающим со скуки. Ты больше не идеален.