Колыбельная смерти

breathe.

«– Останется ли хоть что-то после нас?»

Шум ударяющегося о землю ветра растворялся, как капля чернил на воде, с пеплом затухающих солнечных бликов, а где-то вдали яркого розовато-красного заката мешались бурые, почти полупрозрачные пятна дыма от кострища, словно молодой нерасторопный художник пролил на холст маслянистую краску. Кляксами, порывистыми мазками пушистой кисти, купленной в самой дешевой городской лавке. Это было далеко, так далеко от высохшего под палящими солнечными лучами настоящего, что не передать простыми словами, буквами на клочках пожелтевшей бумаги из старинных рукописных книжек, догорающих в ледяном огне созданной иллюзии. Так далеко от тупых граней кубика-реальности, давно разобранного длинными худыми пальцами людей, переломанного на части о каменную стену войны и потопленного в невыплаканных слезах горечи и пролитой горячей крови. Среди осыпающихся развалин когда-то города шаги Роад тихие-тихие, мертвые, выцветшие, будто трава под худыми ногами в новых, вычищенных до блеска туфлях. Мечта Ноя идет медленно, блаженно смотрит вперед, и взгляд ее на секунду встречается с взглядом Тики, колким и холодным, с примесью ехидства и неудовлетворенности. Все спокойствие улетучивается в короткий миг. – Где мальчишка? Роад прекрасно знает, что ее может ждать наказание за такой глупый для Ноя поступок, но ничего не может с собой поделать и только наклоняет голову чуть набок, стараясь как можно более спокойно ответить. – Он спит. Большего Тики не требуется. Удовольствие Ноя поправляет шляпу, стряхивает пылинки с черного смокинга и демонстративно разворачивается в противоположную сторону. Роад точно знает: Микк зол — на седовласого юношу чуть больше, чем на нее саму. Но это неважно, пусть делает, что хочет. Пусть скалит зубы в ужасной улыбке, пусть втаптывает мертвые тела экзорцистов в придорожную грязь подошвой лаковых ботинок, пусть заносит трость вверх по инерции, чтобы размозжить черепа знакомых ему людишек. Пусть... Ей уже все равно, и Роад улыбается почти нежно, закрывает глаза, видя умиротворенное лицо Аллена перед собой. Белоснежные ресницы чуть подрагивают, отросшие волосы свисают грязными, слипшимися между собой кусками, а из глубоких ран сочится почти черного цвета кровь, и Камелот нравится смотреть, как густым дегтем вырисовывается ужасающее нечто на орошенной багровым дождем земле. Возможно, это и было безумие, которого так боялись люди, всепоглощающее и затягивающее в ирреальный водоворот красок. Бесконечное, будто бы холодная зима в столице. Роад всю свою жизнь провела в этом, выросла в мире совсем не-сказочном, где о сладкую конфетную стену из карамелек разбивались ее надежды, детские и такие глупые, как сама девочка, мечты. И в конце не оставалось ничего, только лишь смерть, от которой несло запахом гнили и деревянных надгробий. Смерть пахла безумием. Безумие пахло смертью. Камелот морщится от этой неотвратимой трупной зловонии — запах шоколада ей куда ближе. На рваном выдохе Роад прикрывает глаза, уже вечность лишенные озорного огонька, и тянет руки вперед, касается остро-очерченных скул Аллена, задевает тонкий контур губ ладонью, легонько мажет по бледной щеке тыльной стороной ладони. Уолкер болезненно морщится, словно бы он что-то чувствует... Словно бы способен почувствовать хоть что-то сквозь завесу собственного мучительного кошмара, так любезно подаренного госпожой Мечтой Ноя. Дурная кровь, стекающая вниз по рваной одежде, все так же вырисовывает на земле узорчатые картинки безумия точно так же, как Аллен рисовал на границах вечности вместо обгоревших клочьев небес трепещущую синеву, от которой у рядом стоящего Алмы замирало гулко бьющееся сердце. Живое сердце живого человека. Карма улыбался, бегал от одного места к другому и смеялся для одного единственного человека в своей жизни — Канда лишь фыркнул в ответ на действия любимого друга да отвесил тумаков хитро хихикающему Лави. Они все были здесь. Аллен видел своими глазами сидящую под деревом и облокотившуюся на толстый ствол Линали, окруженную атмосферой полного спокойствия и идиллии в объятиях дорогого брата. И нарушать это сейчас казалось всем самым страшным кощунством на этой земле. Неподалеку весело и, скорее всего, пьяно щебетал Кросс на тему нынешней неблагодарной молодежи рядом с ним сидящему Мане, послушно кивающему на каждое его утверждение и держащему на коленях небольшую рыжую псину. В этом мире не было место войне, не было место боли и разочарованию, и все казалось таким правильным до дрожи в коленках, таким безумно важным и нужным уставшему от разрушений сердцу, что у Аллена сперло дыхание, а на губах расцвела искренняя улыбка. Чуждое умиротворение заполняло каждую клеточку его естества. Звуки множества голосов убаюкивали уставшую и истертую смертями до дыр душу, и Аллен плюхнулся на траву, чувствуя, как внутри судорогой разливалась радость, уносившая его за пределы собственных мечтаний. Мальчишка медленно засыпал в пьянящем омуте смеха своих друзей. Засыпал снова для того, чтобы больше не проснуться. А где-то за невидимой ему гранью собственного сердца Роад размеренно играет ему свою колыбельную, перебирает серыми пальцами струны инструмента и открывает рот в немой песне. Она дарит ему мир, о котором мечтала когда-то сама. Сквозь полотно мрака созданного Камелот мира прорывается запах горящей плоти, и спящий мальчик кривится, сильнее жмурит глаза. Губы Роад трогает грустная усмешка, и она смахивает с глаз выступившие слезинки, продолжая играть колыбель для юноши, больше не существующего в этом мире. На развалинах города, вместе с остальными трупами, тлели тела его друзей.

«– Ничего не останется...»