Alive

      Кажется, Наполеон впервые может дышать свободно, полной грудью. Впервые спустя целую вечность, отнявшую у Соло душу и превратившую её в звёздную пыль. Наконец-то это закончилось.       Осталась всего одна ночь. Всего одна ночь с Ильёй. С Ильёй, с его страхами, почему-то лежащими тонным грузом на плечах Соло. Завтра Наполеон избавится от этой тяжести навсегда, вновь почувствует, что это такое — быть свободным. Пройдя с Курякиным все круги ада и рая, он вовсе не против того, чтобы работать на ЦРУ — даже их туго затянутый на горле ошейник и короткий поводок не сравнятся с той неволей, которой Илья заражает, будто смертельно опасным вирусом, и которую он бережно хранит в своём окаменевшем сердце.       О, искренняя благодарность тому, кто одним небрежным движением руки, одной размашистой подписью на кипе бумаг пустил под откос то, что создавал Уэйверли годами. Спасибо ему, спасибо, спасибо. Соло вполне мог бы ощущать себя пожизненным должником этого человека, но тот настолько влиятелен и могуществен, что не станет прибегать к услугам такого, как Наполеон. Он наверняка способен погасить солнце, спрятать луну в карман идеально отглаженного пиджака, так что у Наполеона нет причин терзаться тем, что за ним числится неоплаченный долг. Правда, в большей степени потому, что собственные долги его редко волнуют.       А.Н.К.Л. теперь нет. Проект не оправдал себя, не оправдал вложенных в него средств, и уже завтрашним вечером Илья должен быть в Москве. Всё вернётся на свои места — Илья будет безраздельно принадлежать своей стране, а Наполеон… Наполеон не будет принадлежать ему больше ни секунды. Соло снимает с себя ответственность, сбрасывает тяжёлые оковы, выбирается из болотной трясины сна, зная точно, что отныне он расстаётся с утомительной и до чёрта надоевшей ролью спасителя. Он слишком долго жил за двоих, держа руку Ильи в своей руке, и слишком упрямо твердил, что однажды всё изменится.       Когда-нибудь ты обо всём забудешь. Когда-нибудь кошмары перестанут терзать тебя. Когда-нибудь ты увидишь солнце. Ты не чудовище. Никогда чудовищем не был. И я люблю тебя, я люблю тебя, люблю тебя.       Никакой веры в сказанное. Собственные слова были нелепыми и смешными, зачастую — до тошноты отвратительными в своей неискусной лживости, но спектакль продолжался, потому что Илье помогало. Порой Курякину удавалось сбежать от себя, в то время как Наполеону отчаянно хотелось сбежать от него. Разве что желание Соло сбылось, а Илья так и останется запертым в шкатулке, высеченной неумелым мастером из обыкновенного, грубого на ощупь камня.       Наполеон, сделав последнюю затяжку, сбрасывает окурок в пепельницу и разворачивается лицом к Илье. Тот не выглядит подавленным, не выглядит взволнованным, лицо его спокойно, плечи — расслаблено опущены, и в том, как он опирается плечом на дверной косяк, сквозит сплошная небрежность. Соло усмехается едва заметно — то ли Илья не осознаёт до конца, то ли уже сделал это, выместив злость на первой подвернувшейся вещи. Впрочем, до этого Наполеону нет никакого дела, ведь их судьбы, прежде будто бы сплетавшиеся в змеиный клубок, оказались параллельными прямыми. Надо же, как всё просто. Просто и хорошо. А чтобы убедиться в этом ещё раз, достаточно взглянуть на циферблат наручных часов.       Наверное, именно сейчас Наполеон должен подойти к Илье, должен взять его за руки, должен гладить красивые пальцы, целовать горячий лоб, сухие губы, резкую линию челюсти и заглядывать преданно в глаза. Шептать, что ему жаль, и что он любит Илью так, как не сумеет полюбить никого другого, и что эта разлука временная. Именно сейчас — другого момента не вырвать из цепких лап равнодушной, бесчувственной вселенной, но отстранённая незаинтересованность никуда не исчезает, потому что нет нужды в очередной порции бесстыдного вранья, выдаваемого за самое ценное. Наполеон даже не винит себя за это. И уж тем более не скрывает того, что он бесконечно рад неумолимому движению стрелок часов вперёд и надеется, что они быстро преодолеют необходимый рубеж.       Илья уходит бесшумной тенью, но спустя несколько минут возвращается светом — неверным, дрожащим, от которого глазам становится больно, будто бы кто-то песка засыпал. Он ставит на стеклянный столик бутылку бурбона и один стакан. Не для себя. Для Наполеона. Илья безумен и без элитного алкоголя, а вот Соло держится за реальность крепко, потому ему понадобится помощь. Американец отодвигает стакан в сторону, на самый край стола, и делает первый глоток прямо из узкого горла бутылки.       Через силу Наполеон улыбается. Ему не до культуры питья, не до оседающего на языке приторного вкуса, ему бы поскорее расстаться с чёткостью очертаний, потому что прощание определённо затянется. Иначе не вытерпеть. Илья смотрит на Соло пристально, наблюдает, ловит каждое движение, дрожащее в полутьме ночным мотыльком. Мгновения затягиваются петлёй вокруг шеи, но Илья ждёт.       Лёгкий кивок Наполеона и мутный взгляд служат сигналом — тогда Курякин, скользя лунным бликом по комнате, выключает ночник и тянет устроившегося в глубоком кресле Соло на себя. Сильный и безжалостный, как океанский шторм, и удивительный, как рассветы после ночной грозы, Илья обнимает разомлевшего от бурбона Соло, топит его в себе. Быть может, Наполеон действительно мог бы любить Илью, любить по-настоящему, но истина такова, что остаётся лишь оправдываться — так сошлись звёзды, так получилось.       Пальцы Ильи слабо сжимаются на шее из слоновой кости, надавливают на выступ гортани, до глухих мягких хрипов. Ему нравится чувствовать, как Наполеон вздыхает или сглатывает. Ему нравится чувствовать всё. Только так он живёт, пока Соло понуро обнимает его в ответ, и устало кладёт голову на его плечо, перебирая волосы, неровно дыша.       Илья прекрасно знает, что умрёт одиноким. Будет один далеко отсюда. Совсем скоро он отправится домой, а затем — в любое другое место, которое по ошибке, по наитию тоже назовёт домом. И неизвестно, какое из этих мест станет для него последним. Смерть и так подобралась непозволительно близко, почти прибрала его к рукам, отражаясь в холодном сиянии звёзд, притаившись в затхлости старых архивов. Торопиться некуда. Исход очевиден, и мысли о будущем не пугают. Он уже спасён Наполеоном, чтобы жить дальше, покорно принимая всё, что встретится на пути. Сейчас это нерушимо.       Забывая миллиарды обстоятельств, забывая себя, Курякин целует Наполеона, смутно угадывая в тихом шепоте его дыхания тайну самой вселенной. Эти глаза, эта душа и это тело — вот с чего всё началось. До того Илья спал и видел кошмары. Он и понятия не имеет о том, что они с Наполеоном никогда не существовали вместе в угольно-чёрном космосе — один жил, пока другой был мёртв. Наполеон сохранил это в секрете, ведь теперь вновь его очередь умереть.       И он умирает. Прямо в руках Ильи. И пусть произойдёт что угодно — он не очнётся, пока биение чужого сердца не утонет в тишине. И разве он мог спасти Илью? Разве это было возможно? Тот шанс, который ему выпал, — всего-навсего дешёвая фальшивка среди настоящих бриллиантов.       — Навсегда, верно? — шепчет Илья, оторвавшись от губ Наполеона, и за руку тащит его к кровати. Сев на край, Курякин стаскивает с Наполеона все эти баснословно дорогие дизайнерские тряпки и даже часы с его запястья снимает, оставляя их под подушкой. Не нужно ничего, кроме восхитительной нежности кожи, на которой-то и шрамов почти нет — Наполеону, в отличие от Ильи, везло, и он из всех передряг выбирался невредимым.       Наполеон произносит что-то до ужаса похожее на «нет», но Илья предпочитает не слышать — он опускает Соло на постель и забирается сверху, закрывая его спиной от всего мира. Американец мало что понимает — не из-за выпитого им бурбона, а из-за того, что в каждом из этих жестов прячется боль. Боль и разочарование. Невыплаканные слёзы и погибшее, словно цветы на морозе, доверие. Нежность, затонувшая в мёртвом море глаз Ильи и оставшаяся сверкать жемчугом на песчаном дне. Ничего подобного Наполеон никогда не хотел.       Илья целует каждый сантиметр кожи Наполеона. Илья делает Наполеону минет, находя в этом что-то особенно упоительное и уносящее в какое-то нездешнее небо. Он прислушивается к издаваемым Соло звукам, к этим чертовски сладким звукам, наконец заглушающим мерный гул всех ветров. И как только Наполеон начинает восторженно ругаться, сжимая в кулаке волосы Ильи и просить, просить, просить, — он получает своё.       В конце концов, эта ночь и спустя несколько долгих лет будет для Ильи всем, а для Наполеона — ещё одним поводом ненавидеть Уэйверли и ему подобных крыс. Ненавидеть то, что так или иначе связано с его провалом. Ненавидеть голубые глаза, врезающимися осколками разбитого зеркала под рёбра, и русскую речь.       Илья трахает Наполеона, не торопясь, заставляя прогибаться в спине, заставляя прятать лицо в подушку. До задушенных всхлипов и лихорадочного жара во всём теле. До короткого «ненавижу» и отпущенного на сорванном выдохе «тебя». А затем опять, по новой, по замкнутому, заколдованному кругу. Илья растворяется в этом, находя забвение, погружаясь в пучину океанов. Всё так, как и должно быть.       Соло не испытывает ничего, кроме боли. Огромной и тяжёлой физической боли внутри, образовавшей в нём пустую бесчувственность. Тысячу раз больно, привычно-мучительно и как всегда невыносимо. Илья твёрдо опирается руками на его исполосованные плечи, плавно двигается в нём, уже беспомощно скулящем и смертельно уставшем. Туман окутывает его мягко, бережно, забирает в своё призрачное царство, но вот Илья вдруг обнимает Наполеона до жалобно щёлкнувших рёбер и замирает. Воздушные замки падают на бетон обыкновенным хрусталём, и Наполеон будто бы просыпается — резко, без этой сонной одури. И когда Илья наваливается всем весом и кончает, наполняя Соло изнутри виной, алое марево развеивается порывом ледяного ветра. После он зачем-то переворачивает Наполеона на спину и заглядывает ему в глаза, широко распахнутые и влажные. Если это попытка извиниться, то она, вероятно, худшая из всех.       Не произнося ни слова, Наполеон отталкивает от себя Курякина и кутается в одеяло. К счастью, ничего больше Илья не имеет права требовать и не требует, а потому, с каким-то едва уловимым сожалением во взгляде, он уходит в ванную.       Зияющая дыра на том самом месте, где находится сердце у людей, которые не принесли себя сознательно в жертву. Всё это было слишком долгой пыткой. И что самое забавное — Соло сам пошёл на неё, сам взвалил на себя непосильную тяжесть никчёмных обязательств. Он не мог уйти, не мог прекратить этот кошмар. Почему-то он был уверен, что сумеет спасти Илью. Вот только зачем? Какое-то проклятье, основа которого до сих пор лежит в холодном свете далёких звёзд в глазах Ильи.       Больше Наполеон не останется с ним наедине. И просто не останется. С этим чудовищем и отступником, чья жизнь разрушена до фундамента и не имеет никакого смысла. Потому что на самом деле Илье не нужна ничья помощь. Жалость — подавно. Он всё путает в сознании Соло, подменяя идеалы, желания и стремления, стирая грань между наслаждением и страданием, сплетая их в одно. И в Илье нет ничего хорошего… но до боли, до слёз и до крика прекрасного в нём бесконечно много. Он весь прекрасен, хотя этого по-прежнему недостаточно, чтобы его любить.       Мучитель, остро нуждающийся в спасении. Кажется, таким раньше его видел Наполеон. И он берёт своё спасение, берёт, будто так и надо, будто он заслуживает. Но завтра всё будет иначе. Завтра спасётся Наполеон.       Соло опять слышит мягкие шаги по ковру. Илья опять забирается в постель и нависает над Наполеоном, покрывая поцелуями его спину. Пропустив руку под живот, шепча что-то утешительное, заставляет подняться на колени. Входит медленно, двигается размеренно, сжимает ладони на чужих плечах и повторяет, как сильно любит. Наполеон стонет в ответ, что любит тоже. Любит избавление и свободу, но эти слова остаются покалыванием на кончике языка.        Илья засыпает перед рассветом, а Соло сидит рядом. Он вполне мог бы любоваться им, измученным, красивым и на вид благородным, но нет, ненависть одерживает верх. Вплоть до того, что в груди вспыхивает ярким пламенем желание завершить метания Ильи, который всё равно остаток своей земной бесконечности проведёт в аду. Если Бог существует, и если он так милосерден, как многие верят, то он обязан подарить Наполеону всё, чтобы излечить его после этих дней.       Утром они молча пьют кофе, молча наводят порядок в съёмной квартире, молча прощаются, пожав друг другу руки, как если бы они были старыми друзьями, которым ещё не раз суждено встретиться. Илья улыбается робко, не зная отныне усталости и сожалений. Не раскаиваясь ни в чём и не думая о своих страхах, а отводя им в своём почерневшем, обуглившемся сердце определённый угол. По соседству с неправильной, изувеченной любовью.