YOL ahRK DWiiN (Огонь и сталь)

Маркарту всегда будет мало крови. Мало серебра. Жадный город, дурной, холодный и равнодушный. Камень. Камню плевать, кто потчует его — имперцы, норды или же дикари–поклонники даэдра, ученики ворожей. Поэтому Деметра и не любила столицу Предела. Негостеприимный, провонявший дымом плавилен и тиной. И сейчас, ворочаясь на каменном ложе, чувствуя его твердость даже через сквозь слои шкур, бретонка мечтала о роскошной кровати, ждущей ее в Данстарском убежище, или теплая уютная спальня в Доме Теплых Ветров в Вайтране. Чертыхнувшись себе под нос, магесса рывком села, накидывая на плечи шкуры. От пола и стен веяло холодом. Обглодай Намира их кости, как тут вообще можно жить?! Пить не хотелось и есть тоже. Больше всего Довакин желала оказаться в объятиях Онмунда, но этот поганец до сих пор не пришел. Шляется где- то с эльфийкой да маленькой ящеркой… Драконорожденная специально приплатила Клепу, что бы он постучал в ее комнату, когда маг зайдет в таверну. Может, он решил ночевать не здесь? Тогда куда ему идти? Конечно, шахтеры за пару септимов могут пустить путников на ночлег, но… Обливион дери этот дрянной город, да где же ее муж?! Деликатный стук в металлическую дверь заставил блондинку чуть ли не подпрыгнуть на кровати. Путаясь в шкуре и подоле камизы, Деметра соскочила с постели и кинулась открывать. Ее ленивая, немного надменная улыбка чуть померкла при виде смущенного трактирщика. Блеклые глазки Клеппа жадно пробежали по ладной фигуре вампирши, задержались на пышной груди. От витающей в номере прохлады соски бретонки напряглись и проступали сквозь тонкую ткань. Старик сглотнул, облизнул пересохшие губы. Да, хороша девка, не то, что его Фрабби, галоша старая! Клепп широко улыбнулся и едва не взвыл от тяжелой оплеухи. — На что это ты пялишься? — возмущенно прошипела девушка. — Совсем стыд потерял, дед?! Глаза лишние?! — Про… простите, миледи… простите, — старик неуклюже поклонился, потирая пылающую щеку. Ишь ты, такая ладненькая, а рука тяжела, — я… я сказать пришел… — Онмунд… то есть, нужный мне человек здесь? — Дык я к этому и веду, — трактирщик нервно переминался с ноги на ногу. Ох, помилуйте его Девятеро, — тут… Изгои напали. Стража их разогнала, но порешить они успели многих. В том числе по слухам и… и мага вашего, девушка… то есть, миледи. Дверь из двемерита захлопнулась прямо у него перед носом. Деметра прижалась спиной к холодному металлу, сползая на пол, устланный потертым ковром. Онмунда… убили Изгои?!.. вранье! Ложь! Она забьет лживый язык этого старика ему в глотку, заставит захлебнуться кровь за его язвительные словечки. Онмунда, ее мужа, ее супруга… он… мертв?.. бретонка вцепилась в свои золотистые волосы, сжимая шелковистые пряди в кулаках, и завыла. Горько, безнадежно, от боли и отчаяния. Слез не было, горячих, остро–соленых, которые жены льют по своим мужьям, не было, глаза Довакин оставались сухими, но режущая боль в груди душила ее. Если бы она не бросила его, если бы не ускакала в Маркарт… тоска, одиночество навалились на Слышащую всей своей тяжестью, будто каменные своды таверны обрушились на нее, погребая под собой. Окутавший ее холод больше не имел ничего общего с зыбкой, колючей прохладой. Теперь вокруг нее вились самые лютые ветра Скайрима, запуская клыки в ее тело. Шатаясь, магичка поднялась на ноги и тяжело упала на кресло. Спокойно, отстраненно, словно наблюдая за своими действиями стороны, она достала из сумки туго скрученный свиток. Тускло мерцающая фигура призрачного ассасина появилась в комнате прежде, чем последнее слово заклинания призыва сорвалось с бледных губ девушки. — Слышащая… — хриплый страстный шепот всколыхнул тишину, столь же твердую и прочную, как и камни скал, на которых стоит Маркарт. Люсьен шагнул к ней, протягивая руки, — зачем тебе понадобился Лашанс, моя Слышащая? Кто посмел обидеть тебя? Одного твоего слова будет достаточно, чтобы душа нечестивца отлетела в чертоги Отца Ужаса… — Одного слова?! — Деметра истерично рассмеялась. — А если я захочу, что бы ты вырезал всех Изгоев, скрывающихся в горах? — Я бы положил их еще теплые сердца к ногам той, которая удостоилась великой чести слышать голос Матери Ночи, если бы мог, — черты его лица размыты, но улыбка, такая… живая, ласковая, полная обожания. — Слышащая может рассказать мне, кто расстроил ее. Лашанс все сделает для нее… — Тогда верни моего мужа из Дворца Пустоты! — бросила Довакин, чувствуя, что обжигающе–горячие слезы все же катятся по ее щекам. — И хватит лебезить передо мной! Я вызвала тебя не для этого! Люсьен тихо рассмеялся. Будто ветер мазанул по каменным стенам. — Когда вечная тишина сковывает язык, ты как никогда начинаешь ценить красноречие, пусть и несколько подрастерянное, — призрак опустился на стул, прохладные пальцы погладили запястье бретонки, — тогда скажи мне, Слышащая… зачем Лашанс нужен тебе? — Я… я не знаю! — зарычала она сквозь слезы. — Просто… больше некого! Говори! Расскажи мне что–нибудь, только не молчи, — девушка плотнее запахнула шкуры в тщетной попытке унять бьющий ее озноб. — О чем угодно… об Отце, о Сиродиле, о Чемпионе Арены, о Белламоне… — Прекрасная Слышащая хочет услышать историю о смерти, мести и предательстве? — призрак ласково коснулся ее волос. Словно прирученные солнечные лучи… но Деметра недовольно тряхнула головой. Спектральный, мертвый, фантом!.. слишком холодный. Призрак. Чужой. А она хочет тепла. Тепла и крови. — Не хочу слушать, — серые глаза лучатся голодным блеском, клыки царапают нижнюю губу, — хочу, чтобы ты убил этого старика. — Трактирщика? — если Люсьен удивился, то виду не подал. Смерть не вернет жизни, но Ситис будет рад еще одной душе в его бесконечных чертогах, которые огласятся плачем и стенаниями новоприбывшего несчастного. Невинная жертва, несчастный старый норд, которому не повезло сообщить магессе о гибели ее мужа. Тем слаще будет его смерть, тем ценнее она. — Может, стоит тогда провести Таинство? Что бы Мать Ночи знала, что долг, уплаченный кровью, погашен ради Слышащей… — Убей его и убирайся! — взвизгнула блондинка. Слезы градом катились по бледным щекам, в серебристо–серых глазах вспыхнул гнев. — Надоело мне твое шипение! Лизоблюд! Убирайся, слышишь?! Вон!! Служить Слышащей нелегко… любовь и ненависть к ней переплетены так тесно, что Лашанс не понимает, что в нем больше — восхищения той, что удостоилась столь великой чести, или презрения к жалкой смертной. Он знает, как страдает по ней Хранитель Мощей, призрак видит и слышит гораздо больше, нежели живой. Шаги его неслышны, и немногочисленный посетители «Серебряной крови» не замечают его фантомного силуэта. Какой–то наемник дремлет у жарко пылающего очага, грезя о грудастой дочке трактирщика, старуха мрачно латает льняную рубаху, юноша, подметающий пол… Клепп стоит за прилавком, рассеянно протирая стойку грязной тряпкой, что–то бормоча себе под нос. Слабый, немощный… хватит и удара кинжала. Но Люсьен не будет терзать старую плоть священной сталью Темного Братства. Стоя за спиной норда, призрак смыкает ледяные пальцы на тощей шее трактирщика. Холод стремительно растекается по горлу и груди Клеппа, старик выронил тряпку, рванул за воротник рубахи, пытаясь глотнуть воздуха, но руки ассасина сжались сильнее. Трактирщик захрипел и упал лицом прямо в миску с похлебкой. Лашанс надавил ему на затылок. Много сил не требовалось. Старик слаб. И болен. Когда северянин перестал сопротивляться, ассасин скользнул в спасительный мрак. Тело Клеппа свалилось на пол, старуха подняла выцветшие глаза от шитья и презрительно скривила губы. — Ты чегой–то, пенек старый, развалился–то, а? День не закончился еще, скоро стража подтянется, а чем нам их потчевать?! А ну вставай да ступай за медом! — Я схожу, матушка, — миролюбиво улыбнулся юноша с метлой. Фрабби метнула на сына тяжелый взгляд. — Нет уж, пусть батюшка твой, недотепа, сходит!.. эй, Клепп! А ну вставай, — норжанка тяжело поднялась на ноги и поковыляла к мужу. — Клеппик… — при виде посиневшего лица старика и вывалившегося из его рта языка торговка завопила, — Клепп! Муженек мой любимый! На кого ж ты мне покинул, вдовою оставил?! — рыдая, она упала на хладную грудь мужа. Хрейнн кинулся к ней, по-прежнему не выпуская метлы из рук. Завывания Фрабби разбудили Ворстага, который чуть не свалился со стула. Горестный плач огласил таверну, перепугав постояльцев. Слышащая соизволила выглянуть из комнаты. Закутанная в черные шкуры, по которым привольно раскинулись золотистые локоны, она скользнула равнодушным взглядом по стенающей старухе. Уголки губ чуть приподнялись, но уже через долю мгновения слезы наполнили сверкающие сталью глаза, и, всхлипнув, она скрылась в номере таверны.

***

Маг метался в горячечном бреду. Он звал свою жену, отца, какую-то Аннику, то вновь впадая в забытье, устремив невидящий взгляд в потолок, то снова проваливаясь в зыбкий сон. Тинтур перевернула прохладный компресс у него на лбу и, чуть приподняв голову северянина, аккуратно влила меж его запекшихся губ целебное снадобье. Онмунд поперхнулся и закашлялся. — Не потчуй его шибко, — наставительно буркнул Ингвар, подбрасывая дров в очаг, — ежели клинок отравлен был, то у него все назад пойдет. — Рана чистая, а ему сил набираться надо, — эльфийка вытерла подбородок колдуна, вновь задремавшего. Бледный до синевы, дыхание с хрипами вырывалось из тяжело вздымающейся груди. На смену жару пришел озноб, норда била крупная дрожь. Босмерка поправила его одеяло, накинула сверху выделанную медвежью шкуру. Онмунд прерывисто вздохнул. — Деметра… — прохрипел он, с неожиданной силой схватив Белое Крыло за запястье. — Деметра… ты здесь?.. не уходи!.. пожалуйста!.. — Тише, — Тинтур мягко расцепила пальцы северянина, — никуда Деметра от тебя не денется. — Правда?! — синие лихорадочно блестящие глаза мага пронзили девушку вполне осмысленным взглядом. Эльфийка слабо улыбнулась. — Конечно. Полежишь, сил наберешься, а с утра к своей благоверной отправишься, — дожил бы он до утра. Кровь вроде бы чистая, но девушка так и не смогла определить, каким ядом был смазан кинжал Изгоя. Если норд силен, он легко победит хворь, потом будет хвастать шрамами перед своей вампиршей. А если нет… пагуба сгноит его внутренности. Онмунд слабо улыбнулся, обессилено откидываясь на подушки. Ящерка, сидящая в ногах кровати колдуна, вдруг тоненько заплакала. Наемник повел мускулистыми плечами. — Жрать хочет поди отродье твое, — фыркнул он, — чем кормишь его? — Курицей, рыбой, фруктами. Молоко любит козье, — Тинтур подхватила аргонинанчика на руки. — Ну, чего рыдаем? Сейчас покушаем… — она почесала меж его загнутых рожек, но малыш затряс головой и заплакал только сильнее. Он выгибался, дрыгал ножками, шипел. Эльфка нахмурилась, легонько шлепнула ящерку по хвосту. Тот попытался ее укусить. Зубки у него крохотные и уже острые, босмерка едва успела убрать руку. Посадив плачущего аргонианина на пол, девушка отошла к магу. Онмунд спал, зарывшись лицом в подушку, жар спал. Надутый малыш сидел на полу, вытирая глазки, и горестно всхлипывал. Жалобно шипя, он пополз к Тинтур, но она отодвинула его ногой. Ящерка взвыла в голос, хватая ее за щиколотку. Наемник устало закатил глаза. — Вот… мага твоего выхаживай, ящерицу эту корми… расходы сплошные с тобой, Белое Крыло, — Певец отряхнул руки и поставил перед беглой разбойницей крынку молока. — Козьего нет, только коровье, — проблемы создавать она еще в Коллегии умела. — Как его зовут хоть? — У него нет имени. Я… не знаю, мальчик это или девочка. — А что, у него не болтается ничего? — хохотнул норд. Белое Крыло смерила его тяжелым взглядом. — Это ящерица. У них не должно ничего болтаться. Пока, — аргонианчик отказывался есть, крутил мордочкой, не желал пить молоко. Вздохнув, эльфийка положила его в ногах Онмунда. Детеныш свернулся калачиком, вцепившись в собственный хвост. Босмерка укрыла его краешком шкуры. — И зачем тебе возиться с колдуном энтим? И аргонианином, — мужчина фыркнул, — и я дурак. Играешь на мне, как на флейте. Хоть… не знаю! Замуж за меня выходи что ли! А, Тинтур? — Ингвар, улыбаясь, заключил хрупкую девушку в медвежьи объятия. — В серебре да крови купаться будешь! — А как же красавицы твои из Солитьюда? — Да даэдра с ними! — Певец сочно расхохотался и поцеловал ее в щеку. Белое Крыло лишь рассмеялась, выворачиваясь из его рук. Думает, что он шутит. И правильно думает! Чтоб он, Ингвар Певец, да в ярмо полез?! Чтоб девки Скайрима в слезах утопили?! Ха! А вот позабавиться с эльфийкой он не прочь, только как сейчас? Кровать занимает хворый колдунишка, еще и младенец этот чешуйчатый… Тинтур тем временем высвободилась из рук наемника и одернула безрукавку. — Спасибо, что приютил нас. — Пустяки, остроухая, — Певец разливал вино по кружкам, — сколько зим мы не виделись? Две? Три? Слыхал я, навела ты шуму в Рифте. — Было дело. А ты, я вижу, остепенился, — девушка лукаво улыбнулась, но золотисто–карие глаза смотрели настороженно. Норд шарахнул пузатой бутылкой по столу. — Пф! Скажи еще, что я осел! Захочу и уйду из Маркарта! И чихал я на клан Серебряная Кровь! — вот ведь дура–баба! Неужто думает, что норда удержит какой–то скальный городишко?! — Регочешь, как ослица, женщина, — обиженно бубнил он, но тут же залихватски усмехнулся, — Слыхала, ведьм из Гленморильского ковена порешили. Говорят, Соратники ворожеек прирезали. Головы им по отрубали, а тела костлявые сожгли. Эх, посмотрел бы я на этот костерок! Сколько людей ведьмы проклятые загубили, даэдрапоклонницы! Тьфу! Пусть дремора вечно их душонки гнилые рвут!.. эй, ты куда? — Ингвар удивленно заморгал, когда босмерка вдруг резко поднялась на ноги. — Час совы на дворе! — Прогуляюсь, воздухом подышу, — обронила Тинтур, не глядя на северянина. Схватив свои боевые топорики она направилась к двери. И кто бы мог подумать, что девица так с орочьими коленками. Их сталь тяжела даже для Певца и намного тяжелее нордской. Как-то наемник пытался рубить Изгоев мечом орочьей работы, но серо-зеленое изогнутое лезвие пролило больше его крови, чем этих татуированных еретиков. Но эльфийка управлялась с ними с легкостью, не билась, плясала. Кружилась в вихре кровавых брызг, топоры пели в ее руках, рассекая воздух. В драке она хороша, спору нет, но только блаженный выйдет в ночь за ворота Маркарта! Ингвар хотел уже было возразить, но резная дверь затворилась за Белым Крылом, и глухой лязг разбудил ее ящеренка. Он выбрался из-под вороха шкур, жалобно хныча. Мужчина кинулся к нему. — Так, ты только не кусайся, — нервно улыбнулся норд, неуклюже укачивая малыша. На ощупь он был совершенно не скользким и не противным. Наоборот, сухонький такой, кожица шершавая, теплый. Детеныш шмыгнул носом и притих, внимательно рассматривая незнакомого человека, склонившегося над ним. Протянув крошечную ладошку, он дотронулся до небритой щеки мужчины, кокетливо захихикав. Ингвар тоже не сдержался от улыбки. — Ты что это, девчонка что ли? Глазки мне строишь, — наемник коснулся маленьких когтистых пальчиков. — Давай-ка я тебя тогда Уной назову! Я видел море в месяц морозов, так утром волны зеленые, прям как шкурка твоя, — ящерка захихикала, восторженно молотя воздух кулачками, — ох, подрастешь — отбоя от мужиков... эм, аргониан не будет, если ты уже сейчас такая финтифлюшка. Хочешь сказочку? Расскажу, как мы с твоей мамкой остроухой познакомились, — Уна восторженно загулила. Это ж дитятко, ей можно и про драконов да драугров вещать, хотя на деле все куда более мирно — спригганы в лесах близ Солитьюда не так грандиозны как крылатые дети Акатоша, но не менее смертоносны и опасны. Ингвар до сих пор не мог понять, как эльфийка так ступает, что ее даже лесные духи не слышат. Обходит дриад, чуть ли не пляшет с ними. Певец частенько с ней на охоту ходил, когда оба они были учениками в Коллегии бардов. Лекции Виармо скучны. Не грех и сбежать с них в лес. — Значит, слушай, Уна... — важно начал наемник, усаживаясь в кресло, — отправились мы как-то на охоту...

***

Воздух Маркарта горький и прогорклый, плавильни дымят день и ночь. Взбудораженный нападением Изгоев, растревоженный словно гигантский каменный улей, гудел. Стражники шныряли по извилистым, изломанным улочкам, горожане повыскакивали из своих домов, пораженно вздыхая и качая головами. И все людское любопытство, перевитое страхом, стекалось к таверне — оттуда выносили тело, завернутое в льняной саван. Вопли и завывания старухи летели к скальным вершинам. Тинтур прошмыгнула мимо, не поднимая глаз, не поворачивая головы. С ее серьгами и татуировками для ослепленных ужасом маркартцев она может сойти и за Изгоя, каким-то образом пробравшимся в город. Лишь оказавшись за воротами, за каменными стенами, эльфийка, наконец, вздохнула полной грудью. Здесь смрад кузниц почти не чувствуется. Все же Маркарт дурной город. Словно саркофаг, глухой, холодный. И Предел... словно яблоко. Оно такое красивое, спелое, игриво поблескивает глянцевым румяным боком, но внутри уже все прогнило. И скоро вся эта гниль полезет наружу.

***

Костлявый горбатый силуэт суетился на берегу Карта, аккуратно ступая по скользким коварным камням и колючей траве. Ворожея, что-то шумно обсуждая с самой собой, собирала икру рыбы-убийцы. Она опасно близко подошла к Маркарту и шахтерским баракам, но ей очень, очень нужна икорочка. Маленькие, крошечные рыбки в своих домиках пойдут на зелья и ядики. Наварит много-много ядиков, ядовитых-преядовитых! Хрустнула ветка, звонко, так, что заглушила уханье филина. Ворожея зашипела, вскинула руку с пылающим в ней заклинанием пламени. Направляющийся к ней человек замер, выставил руки перед собой, показывая, что безоружен, но острые глаза ведьмы заметили тусклый блеск стали пристегнутых к поясу боевых топоров. — Близко к Маркарту ходишь, — медленно протянула Тинтур, переступая с ноги на ногу. Куст чертополоха лизал колючими листьями ее голые ступни, — не разумно, Мелка. — Нямочка! Да это же моя сладкая нямочка! Мое добренькое мясцо, — ворожея резво посеменила к ней, размахивая когтистыми руками, — пришла, пришла проведать Мелку! От слюнявого поцелуя босмерке удалось увернуться, но старуха все же заключила ее в объятия. Эльфийка боялась выдохнуть или шевельнуться, чтобы ненароком не пораниться об острые изогнутые когти, но бережно потрепала ее по плечу. Жесткие черные перья кололи руку, от колдуньи пахло медом, пушицей и тиной. Мелка хрипяще рассмеялась. — Рада, рада видеть тебя, нямочка, бедной Мелке даже поговорить не с кем... с тех пор, как умерла презренная сестра, ворожее вообще не с кем поболтать... а Изгои... глупые Изгои! — Мелка хмуро сплюнула сквозь зубы. Белое Крыло молчала, тихо брела рядом с разглагольствующей ворожеей. Мелке даже не нужно было, чтобы она отвечала. Просто знать, что ее кто-то слушает, что ее слова не тают в пустоте достаточно старой ворожее. — Правда, что гленморильских ведьм убили? — Мелка замолчала на полуслове, едва не захлебнувшись своей тирадой. Пальцы старухи нервно теребили рваный край ее туники, глаза словно два безумных маятника метались из стороны в сторону. — Загубили жриц Хирсина, — прорычала ворожея, - попрали дар Короля Охоты, оскорбили, оскорбили даэдра... Отец дал им силу, а они что? ЧТО?! — старуха скорчила плаксивую гримасу. — Мерзкие людишки! Не дружи с ними, нямочка, не надо... они звери, не люди, нет... — Мелка шмыгнула крючковатым носом, — зайдешь в башню, в мою, в мою башенку? Настоечек попьем, коллекцию глазиков тебе покажу, — взгляд ведьмы был умоляющим, но босмерка грустно улыбнулась. — Не могу. До Оплота день пути, а у меня... я не одна. — Конечно, конечно... кому нужна старая Мелка... одна, совсем одна ворожея, — со стороны ее бормотания выглядели поистине жутко. Сильнее сгорбившись, она поковыляла прочь, выставив острые локти и переваливаясь на ходу. Тинтур не окликнула ее, не сказала, что обязательно ее навестит позже, неспешно побрела обратно к городу. Если Соратники рискнули напасть на ковен, значит, Кодлак все же решился... интересно, что об этом Скьор думает? А Эйла? Вряд ли бы они одобрили убийство поклонниц Хирсина... сама Белое Крыло не могла понять, что... что она чувствует. Весть о гибели ворожей мало ее беспокоила, но мысль о том, что Круг решил отказаться от дара зверя, жгла эльфку как горящая головня. Сама босмерка ни за что бы не отвергла благословение Короля Охоты. Это стало ее спасением. Она не могла... не может разбрасываться этой благодатью. Среди нордов можно выжить лишь будучи зверем. Когда Тинтур вернулась в Маркарт, солнце выглянуло из-за горизонта. Девушка с трудом подавила зевок. Спать не хотелось, бурлящая в ее жилах кровь волка не позволяла ей насладиться сном. Хотелось просто отдохнуть, полежать с закрытыми глазами, но разве понежишься на этих каменных койках?! Счастливый девичий визг резанул по слуху эльфки, заставив ее зажмуриться. Истеричка-Довакин повисла на шее своего еще бледного мужа, плохо держащегося на ногах, но улыбающегося, а Ингвар рассеянно топтался рядом с ящеркой на руках, и на всю их колоритную компанию оборачивались редкие прохожие. Белое Крыло устало улыбнулась. Теплое умиротворение обволакивало ее мягко, невесомо. Как странно… так спокойно она себя никогда не чувствовала… после той самой ночи в Виндхельме, когда пьяные норды всласть поиздевались над ней.