вери янг, не очень броукен

в конце апреля уже совсем тепло, чонгук перетаскивает ключи и проездной из карманов куртки в рюкзак, который носит с собой всегда, и вытягивает из недр шкафа несколько старых худи. осенние ботинки отправляются на верхние полки к зимним, чонгук достаёт пару коробок с кроссовками и кедами и оставляет их в коридоре с парой, в которой проходил полвесны. все эти перемены и приготовления, наверное, немного несвоевременные, но чонгук просто каким-то шестым чувством ощущает, что вот сейчас — самое время. что-то должно произойти, поменяться, коснуться его. чонгук на полпути к восемнадцати, а весна — весна кажется чертовски подходящим для чего-то большого временем. уже позже чонгук попытается найти тот конкретный момент, когда что-то произошло, когда изменилось, и на ум придёт тот момент, когда чимин впервые коснулся его — палец на щеке, палец на скуле, под самым глазом, мягкое прикосновение, скольжение от одного уголка глаза к другому, или, нет, раньше, когда они столкнулись в коридоре, чимин налетел на чонгука, а тот пошатнулся назад, завалился, потянув за собой за плечо чимина, чонгук тогда запястье вывернул, чёрт возьми, или— нет, раньше. апрель подходил к концу, в воздухе свежо и сладко пахло зеленью, город обрастал листвой, словно птенец — перьями. всё вокруг было живое и подвижное, и чонгуку тоже хотелось жить и двигаться. на нём были его любимые кроссовки, асфальт тихонечко шипел под колёсами велосипеда, солнце приятно грело затылок. что-то большое и прекрасное поджидало чонгука совсем рядом, готовое в любую секунду выскочить из-за угла. чонгук— чонгук тоже был готов. пак чимин — так он представился. потом, позже, но задолго до того, как чонгук будет пытаться найти начало, точку отсчёта, первый день, зачёркнутый маркером в календаре. когда они в первый раз соприкасаются, чимин смеётся, и его смех разносится по школьному двору, громкий, и звонкий, и такой безудержно счастливый, что чонгук дёргается, оборачивается на звук и как-то… засматривается. чимин запрокидывает голову назад, рот открытый, рот широкий, он смеётся всем телом, жадно и задорно, льнёт к плечу своего то ли одноклассника, то ли просто знакомого, и весь он в этот момент такой— чонгук едва не сбивает какую-то девчонку, кажется, первоклассницу, но успевает притормозить и извиняется перед ней раз двадцать. чимин смолкает, но улыбается так же широко и белозубо, и его смех продолжает висеть в воздухе, как тонкая паутина. другоодноклассник хлопает его по спине, утаскивает в сторону школы — и вот они уже исчезают в дверях. чонгук оставляет велосипед на стоянке, морозится там ещё пару минут — здоровается со знакомыми и фоткает облако, похожее на крокодилью морду, чтобы потом отправить тэхёну. он едва не опаздывает на урок и по лестнице на третий этаж не то что несётся — просто летит над ступеньками. в классе тесно и шумно, чонгук падает за парту, выдёргивает из рюкзака пару тетрадей и ручку и выглядывает в окно, выходящее на стадион, небо над ним ярко-голубое, словно пластиковое. крокодил меняет очертания, превращаясь в лошадь, и чонгук незаметно фоткает и её тоже. чонгук много чего себе фантазировал в своё время, но ожидание и реальность редко оказываются одним и тем же, редко оказываются даже хоть каким-то подобием друг друга. чонгук так отчаянно ждёт и готовится к чему-то, только к влюблённости оказывается не готов. вообще не. они сталкиваются в школьном коридоре на перемене, сталкиваются — в смысле встречаются, и сталкиваются — в смысле чимин влетает в чонгука, ойкает испуганно, а потом они вдвоём валятся на пол. две мысли: господи, это чертовски больно. и: господи, это чертовски близко. чимин дышит ему куда-то в брови. и блин. чимин помогает чонгуку подняться, поддерживает его за локоть. чонгук двигает запястьем и шипит, больно-больно-больно, а у него же танцы ещё!.. — покажи руку, — говорит чимин, и чонгук послушно её вытягивает. пальцы у чимина мягкие и пухлые, он аккуратно прощупывает чонгуково запястье и сам себе чего-то кивает. — пойдём пока в медпункт, — говорит и не дожидается даже чонгукового согласия — просто утаскивает за собой. чонгук тогда думает, что чимин — весь такой из себя хён. боже, как он ошибается. чимин на самом деле хороший и заботливый, он остаётся с чонгуком, пока медсестра осматривает его руку и выписывает освобождение от занятий. когда они выходят из медкабинета, чонгук прислоняется к стенке и тяжело вздыхает: — правая. везучий… чимин улыбается ему коротко и почти застенчиво, а потом сбегает с уроков и помогает чонгуку довезти велосипед до дома. всю дорогу чонгук отвлекается на ноющую боль в руке — неприятно просто жуть, хочется шевелить пальцами и выворачивать запястье, пока это чувство наконец не исчезнет, но чонгук только сжимает больную руку чуть повыше локтя — как-то помогает прийти в себя. чимин развлекает его какими-то отвлечёнными разговорами, он вообще оказывается той ещё болтушкой. чонгук слушает в пол-уха, улыбается себе под нос, когда чимин говорит что-нибудь забавное. или просто говорит. или просто улыбается, потому что не улыбнуться в ответ — нереально. вообще о том, что чимин — чимин, чонгук узнает только у самого своего дома. серьёзно, вот чонгук выслушивает о том, как чимин со своим другом хосоком ездили к чиминовым родственникам в пусан и ужасно хорошо провели время, а вот чимин останавливается, останавливается велосипед в его руках, останавливается сам чонгук и: — меня чимин зовут. пак чимин. можно чиминни-хён, — он так широко улыбается в этот момент, что его глаза просто исчезают с лица. «чиминни-хён» он произносит очень смешным и стрёмным голосом. — чиминни-хён, — передразнивает чонгук, и чимин немного краснеет и улыбается ещё шире, хотя куда ещё-то, а. «спасибо» выходит тупое, и дурацкое, и куда теплее, чем чонгук рассчитывал. чимин остаётся у него до вечера: они вместе ужинают (чимин помогает чонгуку подогреть еду и расставить на столе посуду, а потом они вместе убираются и моют посуду; ладно, чимин делает, а чонгук командует, но, серьёзно, он здесь тяжелораненый, а чимин сам предложил), смотрят полсерии какой-то дорамы, в которой оба ничего не понимают — и даже не пытаются разобраться, а потом чимин делает домашку по английскому, устроившись на чонгуковой кровати, и это, ну, здорово. когда чимин уходит, на улице уже темнеет, включаются фонари. в их свете волосы чимина кажутся огненно-рыжими — выглядит прикольно. они доходят до автобусной остановки, и чимин машет на прощание своей пухлой смешной ладонью. чонгук закусывает губу. улыбка, наверное, выходит кривая-кривая, но кажется, им обоим окей. на следующий день чонгук не идёт в школу, а едет в больницу. больничные коридоры оказываются узкими и прохладными, стулья — жёсткими, но у чонгука такое хорошее настроение, что как-то всё равно. в школу его отправляют даже несмотря на то, что он не может писать. велосипед оказывается заперт на балконе до лучших времён, а чонгук пересаживается на автобус и колесит городские улицы, уставившись в окно. чимин находит его уже где-то к полудню. налетает сзади, хватает за шею, дышит куда-то в щеку. говорит: — чонгуки, — и счастливо-счастливо заливается. чонгук пихает его локтем в бок, но чисто для приличия.