Пандемоний

I. Maniae infinitae sunt species — «Бесконечны разновидности безумия»

ТАРДИС мягко повисла в пространстве, точно эмбрион в спиртовом растворе. Вокруг неё — звёздная слизь, спокойная, неторопливая, но непостоянная. В такой часто увязают небесные киты, обрастая розовато-синими галактиками. И сейчас ТАРДИС была как отбившийся китёныш: плыла где-то далеко, за миллиарды световых лет, в той части Вселенной, где звук первой песни ещё слышен в гладких горлах Предвечных. Пусто. И мерцающая здесь лампочка будки — сверхновая. Синяя дверь отворилась — космос ворвался внутрь, разбиваясь о лицо того, кто на миг протянул в него руку. Захлопнулась вновь — и индиго звёзд сжалось до замочной скважины. — Я ведь не был тут раньше... хотя знаю, что правее на несколько градусов галактика Ю-умма. Там в системе Никаат есть одна планета... Когда восходят семь её чёрных лун, из воды поднимаются плачущие камни — от их слёз наступает прилив, — тихо проговорил Доктор. Сказал в пустоту — даже эхо не ответило. Молчала ТАРДИС — ни один рычаг не щёлкнул, на панели ничего не взвыло и не замигало, — молчала темнота в углах. У Доктора болели глаза от тускло-голубых ламп, но Он попросил погасить лишний свет. У Доктора заложило уши — он слышал ток крови в собственном теле, — но Он попросил отключить ТАРДИС. Доктору хотелось прикоснуться, толкнуть; громко, не боясь своего голоса, выкрикнуть что-нибудь в коридоры — пусть по всем этажам будет слышно! — но Он попросил не дотрагиваться до себя. Оставить в покое. Покой длился долго. Доктор молчал, лишь изредка шепча бессмыслицу. В своей ТАРДИС он чувствовал себя чужим, смертельно громко шаркающим и дышащим зверем. Вдох — слишком громко, два сердца мерно колотятся — ещё громче, одно тихое слово — взрыв. Голова гудела — невыносимая, невыносимая тишина! Хруст суставов прорезал тело судорогой. Невозможно. Так невозможно. — Ты ещё слышишь меня?.. — от молчания голос хрипл и натянут. — Пожалуйста... Я больше не могу. Хотя бы свет... М-м... Мастер, ты слышишь? Я... сдаюсь. Темнота съела шёпот. Доктор вспомнил вашта-нераду — может, они теперь едят звуки? Слова не могут пропадать просто так. Тени едят всё: даже запрещённый крик сожрут — не успеет пойти кровь из ушей. А кричать и нет смысла — до того, кто скорчился в самом тёмному углу, не докричаться. Не дотянуться. Не увидеть. Протянутая рука опустилась. Казалось, что за время этого беззвучия десять великих рек исчезли в багряных песках. Но Доктор ждал ответ. Ждал, закрыв воспалённые глаза. Он пытался услышать чужое дыхание. — Темноты боишься? Или тишины?.. Я не понимаю — и так слеп, а это... — из угла послышалось четыре слабых стука, — это всегда было. Вечное. Вечные барабаны, вечная слепота. Бояться нечего. Хочешь поменяться? — чужой голос оглушил Доктора, зазвенел под корочкой мозга — голос насмешливый, усталый, полумёртвый. Но реальный. Доктор был уверен — а ведь не раз запускал ногти в кожу, царапал себя до красных полос. Он боялся, что эта тишь, больной полумрак и муки — гипноз. Он не смотрел Ему в глаза, почти не касался, но... всё возможно. Мастер искусен. Живой сон давался Ему легко. Тогда, в Академии, Доктор сам просил положить себе руки на плечи — и ждал, пока глаза Его не расплывутся мирами, в которых каждое Его слово — новый шаг, каждый приказ — новый жест. Это было отчасти... забавно? Но теперь — страх. Голос. Звук. Хрупкий мост — он убьёт затишье. В горле пересохло, и ноги были слабы. Хотелось говорить, ожить, но Доктор боялся услышать, что эхо его крика — тишина. Его снова пытали — сколько можно!.. — но теперь пытали молчанием. Оно ощущалось тупой слабой болью — как от срезанного кусочка кожи. И нервы были вытянуты и скомканы. — Не молчи. Прошу, не молчи. Сколько раз я гашу свет и не слышу тебя? — это... невыносимо уже. Темнота усмехнулась. — Тебе кто-то не даёт говорить?.. Я просто попросил. Но ты же у нас так любишь исполнять обещания. — Ты резок, — Доктор чуть улыбнулся, — и то лучше. Молчание это... оно убивает. А я ведь был так рад взять тебя с собой!.. Я думал, вспышка выжгла то, что должна была. Выжгла же?.. Темнота пошевелилась. Доктор шагнул вперёд. Тусклый луч разбил пол на части — будто бы два чёрных берега. Посередине — луч-река. Доктор сделал ещё шаг. Кончик кеда заступил за грань. Вновь тишина. Только темнота по левому берегу глубоко вздохнула и джинсово шаркнула. Мастер стоял на коленях, упёршись руками в освещённый пол. Доктор не смотрел на Него. Он не смотрел на Доктора. Между ними — не больше десяти дюймов, между ними — бесконечный голубой поток. Лампа мигнула. — Один раз я умер, лишь бы не быть твоим спут... пленником. Теперь понимаю, что это всё-таки случилось. Добровольно зашёл в клетку, — руки Мастера дрожали, слова жалили. — Но... но я думал, что исцеление... — Доктор запнулся. — Пусть Рассилон едва не уничтожил время, но мы — да, мы — смогли. И ты... Посмотри на меня, Мастер. Доктор медленно опустился рядом. Он не смел поднять голову — надеялся, что на это понадобится секунда. Одна секунда. Всё решится. И снова дал Ему руку — что может быть глупее? В темноте часто прячется паучье гнездо. Длинные пальцы серебрились — тянулись неуверенно, робко. В чёрном воздухе загорелись глаза. Не сразу понял Доктор, что зелёно-жёлтые, лунно-изогнутые зрачки бывают не только у кошек с Новой Земли. Мастер смотрел на него. Не смыкая век. Глаза в глаза. Зелёный фосфор жёг мягко. — Наверное, очень приятно смотреть, как я умираю. Так, Доктор? Не насмотрелся ещё?.. — ласково, чуть нараспев спросил Мастер, протягивая руку навстречу. — Я не хочу твоей смерти. — Не хочешь, но каждый день любовался бы, как я гнию. Это тело... распадается. Каково оно — сгнить заживо снова? Ты помнишь?.. — Не я любил разглядывать чужие трупы, — Доктор дёрнулся, пытаясь схватить чужое запястье. Ответом ему был тихий смех. Смех настолько ядовитый, обидный, дерзкий, что даже виски сдавило болью. Доктор больше не мог видеть Его глаз. Но ладонь, бело-голубоватую ладонь с проступающими венами он видел. Отросшие ногти чернели. Не хотелось думать, что от крови. Осмелиться бы на одно резкое движение — взять за руку, сжать, выкрикнуть что угодно, лишь бы вспыхнул свет, лишь бы все чувства разом ударили в колокол! Но Доктор не смел. Бледное лицо с кошачьими зрачками было слишком диким. — Это не-енависть, Доктор, — протянул Мастер, прищурив неон глаз, — ты так ненавидишь меня, что за унижение платишь сто крат. — Ненависть колечна — постоянно пытаюсь уничтожить её. Я не могу ненавидеть тебя. — Как же ты любишь самоистязаться за чужой счёт, — Мастер улыбнулся. Клыки блеснули. — Вечному мученику нужен вечный грешник, м-м? — Ты сам мучаешься, — твёрдо произнёс Доктор, подаваясь вперёд, — тебе больно — и хочешь, чтобы мне было. Темнота взорвалась ярко-синим. На секунду белотрубчатые кости проступили под прозрачностью кожи, вспыхнули бессчётные тропы сосудов, красным лаком блеснули два сердца. Они сокращались слишком сильно. Тяжёлый раздражённый стон вырвался наружу. Мастер обхватил голову руками и отвернулся от луча. Часто-часто задрожал. Вздох — дрожь. Вздох — дрожь. И ни одного слова. Доктор опешил — мысли ударили в голову перезревшим соком. Нельзя этот жест трактовать до конца, нельзя, но... Нить разговора растащена Арахнами по всей Вселенной: за что бы не ухватился, ни к чему не придёшь. Говорить с Ним — говорить со штормом. И Доктор запинался, хотя слова не кончались — напротив. Он не знал, что нужно сказать, чтобы наступила перемена. Время шло — всё было прежним. Мастер, кажется, просто искал себе место, чтобы умереть, — так делают больные кошки. Доктор не мог противиться этому. Но, разрешив Ему свободно бродить по ТАРДИС, замечал одно — почти никакого движения. Изредка короткие тихие перебежки в темноте. И всё это время — молчание. Говорить, говорить, говорить бы — в слове рождается истина! — но слова не отрывались от языка. Доктор не мог жить в тишине, но не мог и разрушить её. Умирающий мстил ему так, как только мог. — Если... это телесная боль, то можно что-нибудь решить. Я сам знаю, что... но... Регенерация мож... Глаза загорелись. Синяя вспышка прорезала Мастера разрядом, а Доктор коротко вскрикнул: острые ногти вонзились в его предплечья — чуть не прорвали пиджак. Обескровленный рот кривился в усмешке. И Доктор молчал — будто бы долгие годы прошли после того, как Мастер перешагнул порог ТАРДИС. Под бумажной кожей путались вены — вокруг глаз свили чёрные гнёзда. Или это уродует холодный свет?.. Нет, не кажется: дотронешься — отзовётся алым пятном. Или в нём уже и крови не осталось? Страшно. — Как же. Ты. Мерзок, — голос Мастера дрожал. — Не можешь успокоить — только глубже лезешь. Всё отмирает — а я нарочно жду, не ем, — но непрерывно, непрерывно... хочется. — выдохнул Он в угол рта Доктора. Ладони царапали чужую шею — под ногтями бились жилы. Ещё бы чуть ближе, чуть ближе к горячему мясу... Вцепиться бы в плечо. Доктор закрыл утомлённые глаза. Теперь темнота была матово-чёрной. Но он чувствовал, как совсем рядом дышит большой хищник. Как он царапает плечи, горло, выискивает что-то. А что?.. Сознание сжалось. Перед смертью Ему всё видится по-иному. Но и зла не было — Доктор забрал бы боль, только бы Он открылся. Только бы зажёгся свет, только бы Он услышал!.. Отпустил. И снова. Руки заныли, сжатые до синяков. — Чего ты хочешь? — Доктор смотрел в светящиеся зрачки. Расширенные. — Ты же здесь по доброй воле. Я могу... хочу помочь. Я сделаю всё. Мастер промолчал. Хватка ослабла. Он отполз, как ослеплённый спрут. И только Его глаза — нестерпимо яркие, змейные глаза мигали беспокойными лампами. Доктор чувствовал, как его топит болезненный сон. От мерного свечения среди черноты кружилась голова — и Мастер знал это. Тихо, плавно, не напрягая ломких костей, Он встал. Темнота вмиг сжевала шаткую фигуру — Его шаги отозвались шорохом. Лязгнул металл стен. И Доктор понял — Он уходит вглубь. Умереть в глубине — среди бесконечных коридоров ненавидящей его ТАРДИС, запутывающей выходы и ходы?.. Очень умно. Очень страшно. Доктор поднялся. Тошнота не отступала — но и он не хотел покорно ждать. Если это безумный лабиринт-сон — он готов. Вспыхнул свет — и синие тоннели матово заискрились. Доктор шёл по следу невидимой крови.

II. Post tenebras lux — «После мрака свет»

Доктор звал — но ТАРДИС скрадывала эхо. Она не хотела, чтобы он нашёл то, что искал. Она запутывала и обманывала — обманывала своего таймлорда! — заводя его в тупики. Ласково закрывала глаза и рот. Не ищи, не зови. Укутывала тишью. Не слушай. Забудь и возвращайся в свет, пусть существо из темноты и погибнет в ней! Но Доктор рвался в сплетение жил-ходов — нельзя, чтобы Мастер наложил на себя руки. Поддавшись глупому, эгоистичному порыву, Доктор бежал и спотыкался, касаясь скользких стен. Он не мог позволить убийства — он жаждал того сам. Мерзость! Мозг горел — выжечь, выжечь скорее мысль — страшная, страшная, богохульная!.. Но было поздно — мысль порождала видение: явственно-тёмное видение. Доктор тёр виски: уходи, уходи!.. Но мысль не уходила — она дразнила его искусанными руками и окровавленными губами. Он знал, что ТАРДИС родит кошмары — если захочет, — но чтобы они так колотились в голове, заставляя и его, Доктора, метаться по кругу... Не могло ли ему передаться безумие? И он кружил, кружил по неправильным переходам, кружил внутри свёрнутой улитки. Кружил — и мёртвые огни были вокруг. Кружись, кружись, продираясь сквозь липкую пелену! Она красно-оранжевая, эта пелена, прожильчатая и склизкая — совсем кровь из носа... Опять они — видения. Доктор смотрел на руки и не мог понять — кровь это или машинное масло? Он дрожал. Стены давили, скрежеща, заставляли забиться в угол. Тихо — не ищи. Поверни назад — и больше не будет больных вспышек и диких фантомов. Оставь — просто оставь. Но он отирался и шёл, он знал — всё рассыпется, только закрой глаза. Мастер, где же ты?.. Тоже плутаешь — да? Может, видения твои ещё страшнее. Странное полунаказание. Доктор не знал, что заставило его войти в коридоры — нет, знал! — но забыл это, мысля и существуя ныне вне логики. Он думал — и верил, что истина за новым поворотом, что в лабиринте откроется ему свет, которого он тщетно добивался ото всех. В свете этом ему виделся Мастер — и руки Его пригвождены были к металлической панели, и терновый венец впивался в кожу. Доктор видел Распятие — но это казалось ему самым страшным. Чёрная кровь текла по мёртвому лбу, собиралась в чёрные моря. И свет был глух и могилен. Морок — страшный морок! Отмахнуться от него, как от паутины... Но тяжело. Слишком светел лик — нельзя отвергнуть его, нельзя. Прочь, прочь! И вновь бегство в полумраке. Воздух был отравлен — всюду кровавые завесы, и Доктор изнемогал. Безумство жрало его — были страшны, ненавистны и непрекращаемы муки, точно кто-то завёл его разум в клетку мыслимых и немыслимых уродств. Одна вера во свет вела — и видел он умиротворённую улыбку и детско-печальные глаза, и не понимал, что это — необретамое. Вот же оно, вот же — рукой достать!.. Но таял новый морок, рассыпался красными травами молодой Кощей, и Доктор снова брёл в сонном бреду — боль и страх стали метафизичны, необъяснимы, бессвязны. Он брёл, как пещерное животное, согнувшись и закрывшись ото многих голосов, что шептали, визжали и требовали ответов. Их не было. Доктор забыл, зачем он здесь, забыл, что всему вокруг есть объяснение. Он знал лишь, что не прекратится бесов пляс, не прекратится, пока он не найдёт Мироздание — всё Мироздание в одном существе, в боге — земном, но чужом боге тысячи звёзд с тысячью имён. Мастер. Развяжи лабиринт, дай выйти навстречу. И брёл, бесконечно долго брёл Доктор, и игла в мозгу пульсировала. Видения не уходили. Они росли — то адовые, свербящие, то светло-чистые и утешающие — обманчивые, бросающие в темноту отвесно. Доктор запутывался — его гений не мог справиться с бессмысленной, больной мешаниной образов и чувств. Пытаясь осмыслить, он отчаянно плодил новые, ещё более дикие мысли — и не было им числа. Сонмы про́клятых сновидений шли следом. И когда Доктор наконец увидел Его — то не дёрнулся, не шевельнулся, впавшие глаза привыкли к душному сну. Это кошмар, очередной кошмар из нескончаемой их вереницы. И вновь Он. Белый, скорчившийся, Он поедал свои руки. Обглоданные пальцы подрагивали. Нитями лезли перегрызенные нервы. Сухое мясо Он пережёвывал жадно, торопливо — не чувствовал боли?.. Кровянистые кости проглядывали сквозь обрывки кожи и мясные клочья. По подбородку текла тёмно-красная муть. Взгляд в одной точке. Глухое чавканье. Сон, сон, сон — сжать голову до одурения, уткнуться в стену — дурное видение, сейчас исчезнет, исчезнет!.. Когда Доктор обернулся, воздух звенел и плыл, исчезла кровосклизкая пелена, но только Он был по-прежнему — чёрный ком в углу, бело-красный, как призрак. Сердца больно сжало. Доктор шагнул к Нему — Он вжался в стену, но гордо поднял голову. Что это значило? Доктор не смотрел в зеленеющие провалы — не хотел мук живого сна. Не смотрел в ало-влажный текущий рот. Но дотронулся до съеденных рук. Мастер не вздрогнул — и правда ничего не чувствовал. К лучшему. Золотой песок плыл медленно, увязал, но верно облекал истерзанные ладони в новую плоть. Доктор улыбался — Мастер молча следил за его движениями. И лишь когда новые, гладко-молочные руки легли в ещё золотящиеся чужие, окровавленные губы шевельнулись. — Семнадцать дней, двадцать один час и сорок три минуты. Долго ты шёл — нравилось, значит. Это тело... уже всё. Можно съесть себя целиком — и ничего. Зря ты это — швы и так расползаются. В никуда всё ушло. — Ты умирал здесь... — Доктор задыхался, слова не шли. — Зачем? Зачем Они?.. Это же ты — ТАРДИС не могла бы... такое. Я видел, всё видел — и понимаю. Нужно дождаться... — Дождаться конца Вселенной? Я не могу умереть уже так долго, что это немыслимо... Дай мне умереть. — Не от собственных рук. Мастер бессильно откинулся назад. — Понимаю. Месть за всё сразу. Лучше бы предложил убить сам, что ли... А это — знаешь ли — слишком изощрённо для тебя. Ещё бы всего меня подлатал — чтобы гнить бесконечно. Хорош... Доктор притянул Его к себе, с силой сжав сутулые плечи. — Я не говорю, что видел это из-за тебя. Но во снах было то самое, был истинный ты. Было многое — и я запомнил. Я дам тебе умереть... когда пойму, что все шипы вытащены. Ты — свет, и ты должен быть им. Смех Мастера был долгим и больным. В приступе предсмертной весёлости Он закусил рукав, смотря на Доктора исподлобья, шутливо-недоверчиво. Глаза сверкали. — Св... свет? Вот уж никогда. Везде ты являешься в светлом пламени. Кем бы мы ни были — сиял ты. Меня же — в чёрный храм, мне жертвы. А ты, благовонный, в мраморе. Никогда я не был светом. Но ты был мраком. Куда более страшным. Двуликий бог. Правда?.. Доктор замер. Он почувствовал, за что ухватиться. — Скажи, кем ты был? Арес, Сет, Нергал, Яма, Супай, Локи, один из ликов Морриган? И то лишь на Земле, а в других мирах? Сколько всего у тебя имён? Не помнишь. И меня тоже. Вечно по две разные стороны... а ты уже и забыл, как хоронил меня в песках средь великого Нила. Но это — тогда было, это стало неправдой! Я... я видел тебя на кресте. Это был ты. — Врёшь, — Мастер смущённо нахмурился, — с Тем, кто на кресте, говорил я. Он так ни на что и не согласился, жаль. Но не я Им был, нет. — Будешь. В каком-либо из миров был или будешь. Свет в тебе горел, и только моя вина, что он угасает. Мастер закусил губу. — Бред. Всё твой бред. Это... виденное — лишь твоё, ничем не навязанное, вытащенное из сознания. Не знаю, что ты навоображал себе. Но, — Он довольно прищурился, — если так хочешь в это верить, то... распни. Распни меня, ну же! — сбросил Он с плеч руки Доктора. — Заставь страдать за всё — за всё во всех мирах. Он поднялся и, шатаясь, улыбнулся Доктору засыхающей кровью. Весь Он — чёрно-красное месиво, бледное, смертно-огненное. Но Доктор не видел того — он видел белое, чистое, им оскорблённое — от него ведь, от Доктора, идут чернь и грязь. До него был чист Сын Божий, но Его чуть не забили камнями — и... И Он стал тем, что есть теперь. Бог страшный и неистовый, кровавый и дикий. А он, Доктор, — перевёртыш, надевший на бога терний, убивавший Его столько раз!.. А теперь его Сам просит об этом, ждёт скорейшей казни — чтобы воскреснуть, чтобы мстить снова и снова. Мысли рвали голову: что сделать, что? Убить своими руками — убить дважды, покончить со всем, или же пустить? И тогда кольцо не замкнётся. Пустить-убить, пустиубить, убить. Убить?.. — Нет, — выдохнул он в пустоту. Бог уходил в коридоры — и след крови был уже видимым. Доктор встал. Он чувствовал конец.

III. Absolvo te — «Отпускаю грехи твои»

Доктор не мог понять, что перед ним. Коридоры плыли, пелена кутала паутинной слизью. Но ощущения живого сна не было. Видения остались в том пролёте, где он поймал Мастера на лжи — лжи, на этот раз столь неумелой, будто бы и не Он был богом обмана. Это знак. Улитка разматывалась — теперь будто бы подталкивала, вела вперёд, вела на казнь. И Доктор не знал, кем будет — палачом или обвинённым. «Распни меня!» Он не может, не может вершить над Ним суд!.. Пусть делают это Они — Иные боги в красных балахонах, Им всё ведомо. Ведомы, быть может, и муки двух Детей Божьих — неравных, с разными путями, но одинаково про́клятых. Но Доктор шёл за Ним — шёл на Голгофу, лишь помочь нести крест был не в силах. Туман отошёл, яснела голова — но мысли оставались странными и тяжёлыми. Доктор видел звёздное зарево, но не мог рассказать. Доктор видел, как меняются местами планеты, благословляя войны. Он видел столько!.. — и всё сейчас представало в Его облике. Из пыли уничтоженных Вселенных был Его венец, из белых костей убитых был сложен Его престол, в венах Его текла пролитая кровь — и страшен, страшен был Он в своём вечном безумии, в своей дерзости и вседозволенности, но и прекрасен — прекрасен в непостижимости таланта, в давно утерянных кротости и мудрости. Их помнил только Доктор. И как бы вместо терния хотелось ему венчать бога розовым венком — как много лет назад, когда были они детьми. Улитка развернулась — круглый зал без дверей был узок и тих. Даже сам Доктор не знал этой части ТАРДИС — она открывалась редко, приступами. И сейчас был один из них. Мастер застыл в центре, качаясь, как сомнамбула. Ещё и ещё... Грохот. Он упал на колени, закрыл лицо руками. Доктор шагнул к Нему — и будто с разбегу упал в бездну. Пол заходил, стены задёргались, закручиваясь в спираль, и та самая красная пелена обволокла, заклеила рот и веки — всё в миг стало ало-багряным, пышущим, неестественным. Только зелёные глаза мерцали сквозь пальцы. Но и они не могли остановить. Доктор рухнул рядом и взял молодую, свежую ладонь в свои руки, радуясь, что сотворил хоть что-то прежнее. Но бумажно-больное лицо в запёкшейся крови напоминало ему о смерти. Доктор дотронулся до нижней рубашки — мокрая. Осторожно задрав толстовку и расстегнув пару пуговиц, он вздрогнул — и тут же поймал алую усмешку. Разошедшаяся кожа была багряна, как древняя трава. Органы стлевали, и лишь два сердца ещё пытались гнать остатки тухлой крови. Доктор видел, как они сокращались. Дотронулся. Мастер не застонал, но ободряюще оскалился. Поломанная грудная клетка торчала кусками. Мысль — если запустить меж сердцами ладонь — Он не почувствует, но каково это будет!.. Прочь. Доктор стиснул зубы и перевёл взгляд с мраморно-красных рёбер на заострившееся лицо. Сосредоточился. — Не надо. — Шёпот был похож на ветер. — Не смей. Принимаю смерть — а ты... так и не... з-заметил. — Я не могу... чтобы так. Я только обрёл тебя, только поговорил — за столько столетий! — только раскрыл и узнал — узнал... узнал! А это... — Правильно узнал. — На снежно-чистых ладонях проступили глубокие, искрасна-тёмные раны. Они сочились вяло, как на трупе. — Скажи же: «Кого я поцелую — то... того и берите...» И опустил веки. Доктор встрепенулся — в глазах промелькнуло что-то похожее на счастливую боль. Бережно, как можно невесомее опустив руки на растерзанную плоть, он приник губами к иссохшему лбу, ощущая мёртвые раны терновых уколов. А нечаянно встретившийся бледно-красный рот — кровавый, железистый — показался Доктору слишком нежно-смущённым — а ведь в последний раз это было так давно... Он отрывался медленно — не хотел видеть смерть сквозь сладость. И не пришлось — острая железка вонзилась ровно в середину груди. Продольный взмах — и ало-горькие капли залили мягко улыбающийся лик бога. Доктор дёрнулся было, но зрачки застывали. Мастер умыл ладони, стирая сочащиеся гвоздевые раны, и оправил рубашку на ровной, бесшовной груди. Спи, гори золотом тот, кто поверил в поцелуй Иуды. Сам пытался стать им — но и сам пришёл в Гефсиманский сад. Обманутый, обманутый неправедник!.. Спи, пока ТАРДИС неуклюже разворачивается, врываясь в абсолютную черноту. Спи, пока твой бог ещё раз коснётся незнакомого, нового тела чистым, не лживым поцелуем. Спи, пока гнилое тело истинного Иуды падёт в пыль с перерезанным горлом. И бог возродится через кровь. «Свершилось!»